Больно. Холодно. И противно.

Вот она, большая политика. Добро пожаловать, есаул Семён, в высшее общество. Думал, здесь все решается чернилами и печатями? Щас. Здесь методы те же, что и у нас в степи, только декорации дороже.

* * *

Вернувшись во двор усадьбы, я сразу заметил, что света в окнах нашего флигеля нет. Значит, Бугай спит либо лежит в темноте, мучаясь от заложенного носа. Я тихонько проскользнул внутрь, стараясь не скрипеть половицами, но в этом доме, кажется, даже пыль умела издавать звуки.

В горнице было душно от растопленной печки и пахло топленым салом с чесноком — народное средство от простуды, которым мой десятник решил вытравить из себя хворь вместе.

— Кто там? — прохрипел он из темноты. Голос звучал так, будто медведь пытался говорить, не вынимая голову из улья.

— Свои, — отозвался я, скидывая тулуп. Левой рукой, здоровой, действовал ловко, правую берег. — Спи давай.

Бугай завозился, чиркнул огнивом. Фитилек в плошке занялся неохотно, выхватив из мрака его опухшую физиономию. Глаза у него были красные, но цепкие. И этот взгляд тут же упал на мою руку.

Я не успел спрятать её. На белом рукаве рубахи, пропитавшемся еще на улице, расплылось темное пятно. А поверх него — моя кустарная перевязка, уже начавшая подсыхать бурой коркой.

— Это чего? — спросил он тихо. Слишком тихо.

— Царапина. Собака какая-то недобрая кинулась, — соврал я, отворачиваясь к печи. — Спи, говорю.

Я услышал, как скрипнула лавка. Потом шаги — тяжелые, босые. Бугай подошел ко мне вплотную. От него несло потом, салом, травами и тем самым чесноком, но сейчас этот запах перебивала волна бешенства, исходящая от гиганта.

Он молча развернул меня к свету, бесцеремонно схватив за плечо здоровой руки. Уставился на повязку, аккуратно подсмотрел под неё. Его кулаки сжались так, что я услышал сухой треск суставов. Казалось, он сейчас разнесет этот флигель в щепки голыми руками.

— Кто? — выдохнул он.

— Да говорю же…

— Не ври мне, батя! — рявкнул он, и от этого рыка, казалось, стены содрогнулись. — Собака клык оставляет. А это — нож. Кто⁈

Врать было бесполезно. Бугай хоть и прост, как топор, но в ранах разбирается получше иного лекаря.

— Трое, — сказал я, усаживаясь на лавку. Ноги вдруг загудели, отпуская напряжение. — В переулке зажали. Местные душегубы.

— И ты молчал? — он навис надо мной, огромный, страшный в своем гневе. — Я тут лежу, сопли жую, а тебя режут⁈

— Не ори. Зарезали бы — не сидел бы тут. Отбился я. Всех положил… спать, — усмехнулся я криво. — Живы они. Почти.

— Живы… — он сплюнул на пол от злости. — Зря. Надо было кончать гадов. Я бы им кишки на забор намотал! Я бы их…