— Успокойся! — осадил я его. — Сядь. Тебе лежать надо, а то еще лихоманка свалит.

Бугай нехотя опустился на сундук напротив, продолжая сверлить меня взглядом.

— Больше ты один никуда не пойдешь, — отрезал он. — Ни на шаг. Даже до ветру — со мной пойдешь. Плевать мне на сопли, плевать на дьяков. Хоть помирать буду — с тобой поползу.

— Добро, — кивнул я. Спорить сил не было, да и прав он. Второй раз фортуна может и не улыбнуться. — Только повязку помоги сменить. А то я одной рукой неуклюж.

Остаток вечера прошел в молчании. Бугай сопел, разматывая тряпку, промывал рану водой из кувшина, потом, поморщившись, плеснул на неё спирта из моей герметичной фляги — той самой, что я берег как зеницу ока. Жгло адски, но я терпел, стиснув зубы.

— Неглубоко, — буркнул десятник, осматривая разрез. — Мясо задето, но жилы целы. Заживет, как на собаке. Но шрам будет.

— Шрамы украшают мужчину, — отшутился я.

— Дураков они украшают, — парировал Бугай; он приложил чистый лоскут из наших аптечных запасов и перетянул. — Умный мужчина шрамы другим оставляет.

Спать легли поздно. Я лежал, слушая храп десятника, и крутил в голове варианты. Кто?

Засекин? Самый очевидный кандидат. Мотив железный — деньги. Средства есть. Нанять троих бродяг для него — как мне копейку нищему подать. Но доказательств нет. Пойди я к Голицыну с жалобой — засмеют. «Барин, меня хулиганы побили, это наверняка боярин Матвей Фомич виноват!»

Бред.

Орловский? Теоретически возможно. Если он в Москве и узнал, что я здесь, мог с перепугу нанять кого-то. Страх иногда толкает трусов на отчаянные поступки. Но слишком уж умело те ребята меня ждали. Не почерк Орловского. Тот бы скорее яду подсыпал или донос написал. В крайнем случае — ночью украдкой под дверь бы наложил кучу…

Значит, кто-то третий? Кто-то, кому я на мозоль наступил, даже не заметив? Москва — это клубок змей. Серпентарий, мать его. Идешь по улице, думаешь — дорога, а это чья-то спина.

* * *

Утром город уже гудел. Новость о моей ночной прогулке разлетелась быстрее, чем чайки над помойкой. И, как водится, обросла такими подробностями, что хоть былины слагай.

Генрих встретил меня на крыльце, когда я вышел подышать. Смотрел он на меня странно. Не как на «дикаря с юга», а с какой-то боязливой почтительностью.

— Доброе утро, есаул, — проскрипел он, косясь на мою перевязанную руку. — Слыхал я… говорят, вы вчера на Варварке дело имели?

— Имел, — кивнул я, не вдаваясь в детали.

— Болтают, — он понизил голос, оглядываясь, — что напало на вас десятеро татей с топорами. А вы их… того… — он сделал неопределенный жест рукой. — Раскидали, даже сабли не обнажив. Одним, говорят, взглядом остановили, а другого словом припечатали так, что тот недвижим стал.