Она слабо улыбнулась.

— Твоё будущее, Семён… — прошептала она, и её рука нашла мою, сжав пальцы. — Оно трудное, полное борьбы. Но… долгое. Я вижу. Долгое и очаровательное… Извини, не могу, засыпаю…

Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — глубокий, целебный сон без сновидений.

Я сидел рядом, наслаждался безмятежностью, слушая её ровное дыхание. За стеной жил своей жизнью острог — перекликались часовые, коты гоняли друг друга истошными криками, ржали кони. Мир восстанавливался. Медленно, с рубцами и шрамами, как плоть после раны, но срастался.

* * *

На следующий день, когда страсти с назначениями улеглись, а новоиспечённый лекарь Прохор, окрылённый и испуганный одновременно, погрузился в своё царство корпий и спирта двойной перегонки, над плацем на утреннем построении повисла странная пауза. А ещё над острогом повисли хмурые тёмно-серые тучи, моросил мелкий дождь, поддувал ветер — погода словно на что-то намекала…

Вроде бы всё решили. Атамана выбрали, команду собрали, зоны ответственности утвердили. Но чего-то не хватало. Какой-то финальной точки. Сургучной печати, которая закрыла бы кровавую страницу прошлого и открыла чистую, пока ещё не заляпанную ничем, кроме глины, страницу новой истории.

Максим Трофимович, стоя перед строем по центру, тоже это чувствовал. Он переминался с ноги на ногу, оглядывая ряды.

— Братцы, — подал голос Остап.

Есаул стоял рядом с атаманом, прямой, как черенок лопаты, и серый от пыли. Шрам на его щеке дёргался.

— Острог наш… — Остап обвёл рукой периметр: некоторые остатки былых руин, свежую саманную кладку, вытоптанную землю. — Он ведь безымянный.

До сих пор это была просто точка на карте. Пограничный острожек недалече от Волчьей Балки. Или просто — острог. Место службы, точка сбора, дыра в степи. Без имени, без души. Ноунейм, как сказали бы в XXI веке.

— Негоже так, — продолжил Остап, и голос его стал глуше. — Кровью место это умылось. Обильно умылось. И самая дорогая кровь в эту землю ушла.

Он снял шапку. Следом за ним, повинуясь инстинкту, обнажили головы и остальные.

— Тихон Петрович тут жизнь положил. Собой закрыл нас, как щитом. Старшими посовещавшись, именем его предлагаем назвать.

Повисла тишина, прерываемая лишь порывами пронизывающего, треплющего нашу одежду, ветра. Но не тягостная тишина, торжественная.

— Тихоновский, — произнёс Остап, пробуя слово на вкус. — Острог Тихоновский.

Слово упало в толпу, как камень в воду, и круги разошлись мгновенно. Оно подошло. Оно легло на язык, как родное. В нём слышалась и спокойствие после боя, и твёрдость характера старого сотника, и память о том, кто держал этот чёртов периметр до последнего вздоха.