Я отвернулся от пролома.

— Надо убирать их, Карл Иванович, — сказал я, возвращаясь в состояние автомата. — Иначе нас добьёт холера.

— Согласен, — кивнул ротмистр, налегая на алебарду. — Работы много. А рук мало.

Мы стояли посреди поля смерти, два измотанных, израненных человека из разных миров, объединённых одной кровавой ночью. Вокруг гудели мухи, начиная свой пир, солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день, а в моей голове продолжал щёлкать невидимый счётчик, подводя итоги самой страшной инвентаризации в моей жизни.

* * *

Прохор проверял раненых в лекарской избе, а я снова спустился по скрипучим ступеням в наш «лазаретный» погреб. Увесистая дубовая дверь отсекла солнечный свет и гул внешнего мира, оставив меня наедине с тусклым светом и звуками человеческой боли.

Первое, что снова ударило в нос массивным кроссом, будто от Майка Тайсона, — запах.

Меня встретила странная, почти медицинская смесь. Да, здесь пахло кровью — густо, железно. Пахло потом десятков горячечных тел и страхом, который, кажется, имеет свой собственный кислый аромат. Но сквозь всё это пробивался резкий, уксусный дух.

Воздух относительно чистым. Никакой спертости.

— Окна держим открытыми, как ты велел, батя, — пробурчал кто-то из санитаров, заметив мой взгляд на приоткрытые продухи под потолком.

Я кивнул и шагнул вглубь.

Зрелище было не для слабонервных. На соломе, поверх которой были брошены грубые рогожи, лежали люди. Десятки людей. Казаки, рейтары, молодые парни и мужики в возрасте. Кто-то стонал сквозь стиснутые зубы, кто-то бредил, мечась в горячке, выкрикивая имена матерей или моля Бога о пощаде, которой здесь было так мало.

Я шёл между рядами, стараясь не наступать на чьи-то конечности, и чувствовал себя Данте, спустившимся в очередной круг ада. Только черти тут были не с вилами, а с железными щипцами и корпией (раздёрганной на волокна тканью), и носили они грязные фартуки.

Мой взгляд искал одну конкретную фигуру.

В самом дальнем углу, на отдельной, чуть приподнятой лежанке, лежала она.

Белла.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, и застучало где-то в горле.

Она была бледной. Нет, не так. Она была прозрачной. Та смуглая кожа, которая всегда светилась жизнью и степным солнцем, теперь напоминала старый пергамент. Лицо осунулось, под глазами залегли иссиня-чёрные тени.

Но она была жива.

Её грудь слабо, но ритмично поднималась и опускалась.

Я подошёл и плавно опустился на край топчана. Спина отозвалась резкой болью, но я не обратил внимания.

Её глаза были закрыты. Длинные чёрные ресницы неестественно контрастировали с белизной лица.