Густую массу, получившуюся после выпаривания, мы вылили на широкий противень и попытались довести до плотности у печи. Жар оказался слишком сильным. Снизу всё прихватилось почти мгновенно. Сверху масса ещё блестела, а снизу уже пахла горечью, отчего назвать этот вариант удачным вряд ли было возможным.

Пётр Иванович торжественно подцепил ножом край, поднял тёмный комок и посмотрел на меня с выражением победителя.

— Поздравляю, Михаил Алексеевич. Вы изобрели солёную гарь.

— Пробуем.

— Вы серьёзно?

— Нужно понять, насколько плохо.

Кусочек растворили в чашке кипятка. Вернее, попытались растворить. Он расползся неохотно, оставил хлопья, муть и запах пережжённого лаврового листа. Я сделал глоток и тут же пожалел о собственной храбрости. Солёная мутная вода с привкусом обиды.

Аркашка, рискнувший попробовать следом, закашлялся. Степан дипломатично сказал:

— Насыщенно. Достаточно насыщенно…

Но Звёздин уже в открытую ухмылялся, ощущая превосходство над моими домыслами.

— Вот видите? Кухню в коробку не посадишь.

— Первую коробку мы сделали плохую, — ответил я, отпивая воды. — Это не значит, что идея плохая.

— Упрямый вы.

— Предприниматель.

— Это, видимо, одно и то же.

Вторая попытка началась уже после полуночи. Мы уменьшили количество лавра, добавили больше грибов, аккуратнее сняли жир и попытались выпаривать медленнее. Но проблема оставалась прежней: кристаллическая печь, будь она неладна, давала хороший ровный жар для кастрюли и выпечки, но очень плохо подходила для тонкой сушки. Чуть отвлёкся — масса уже прихватилась. Недогрел — осталась липкой и влажной.

Я смотрел на очередной противень, на красноватое гнездо огненного кристалла в печи и вдруг вспомнил искру в машине. А потом обожжённую щёку амбала. Дар закрыт, сказал Сергей. Закрыт, но не исчез.

— Уменьшите жар, — попросил я.

— Ещё? Тогда мы тут до Второго пришествия сушить будем.

— Уменьшите.

Шеф-повар пожал плечами и отдал распоряжение Степану. Тот ловко повернул латунный регулятор у печи, и алый кристалл потускнел.

Я помял руку пальцами противоположной руки, поднёс ладонь к краю противня и попытался вызвать то самое ощущение. Жар под рёбрами. Щелчок. Открытая дверца печи внутри. Ничего. Только пальцы неприятно занемели.

— Ваше благородие? — осторожно спросил Аркашка.

— Тихо.

Я выдохнул. Вдохнул. Снова выдохнул. На кончике указательного пальца щёлкнула крошечная искра и тут же умерла.

Пётр Иванович прищурился:

— Так вот оно как…

— Пока никак, — пробормотал я.

С третьей попытки искр стало больше. С четвёртой по ладони пробежало тепло. Не пламя, не вспышка, не боевая магия, с которой можно было красиво разбрасывать врагов по стенам. Просто тонкое, ровное, почти стыдливое тепло, будто я держал руку над кружкой горячего чая.