Дальше было хуже.
Там не было прямого обвинения. Только яд. Осторожный, светский, ползучий. Мол, не пора ли некоторым семьям вспомнить, что честь барышни требует не торговых книг и кухонных распоряжений, а скорого и достойного брака. Мол, если родной брат не способен обеспечить сестре приличное будущее, общество вправе делать выводы. Мол, отказ от «блестящих предложений» иногда говорит не о принципах, а о неблагодарности и гордости, неуместной при скромных средствах.
Воробьёв. Я не сомневался ни секунды.
Не сам писал, конечно. И, возможно, даже не сам диктовал. Но рука его. Его обида. Его желание наказать Екатерину за отказ. Раз не смог получить её как жену, решил ударить по репутации, сделать так, чтобы вокруг неё поползли шепотки, чтобы каждый новый жених считал себя вправе торговаться, чтобы само слово «Читалова» в светских гостиных сопровождалось кривыми улыбками.
Я поднял глаза. Екатерина ехала по аллее верхом, прямая, рыжеволосая, упрямая, живая. Вера смеялась чуть впереди, Мария держалась осторожнее, Носов наблюдал за дорожкой, конюх поправлял повод. На миг это было почти нормальной семейной картиной.
А потом я снова посмотрел на газету. Нет. Бизнес — это одно. Угрозы мне — тоже дело почти привычное. Но вот по своей семье я бить не позволю. А значит, Воробьёвы за это ответят, тут уж точно.
Глава 20
Письмо в газеты я составил на следующий день после прогулки. Не потому, что злость прошла. Абсолютно нет. Она никуда не делась, просто остыла до состояния стали, которую уже можно не махать в воздухе, а точить. Статья о Екатерине лежала в ящике моего стола, аккуратно сложенная и перечитанная трижды, причём с каждым разом желание найти автора, редактора, заказчика и всю цепочку посредников становилось всё спокойнее. А спокойное желание мстить обычно куда опаснее вспышки.
Но для удара по Воробьёвым мне нужны были не только гнев и честь. Нужны были деньги, связи, новые рынки и то, чего в этом мире отчаянно не хватало: технологии.
Я слишком хорошо понимал собственное положение. В голове у меня лежал двадцать первый век, но лежал он не в виде подробных инженерных чертежей, а скорее в виде общего понимания, куда бежали рынки, какие продукты выстреливали, какие привычки людей можно было создать почти из ничего и какие отрасли меняли государства. Я знал, что растворимый кофе нужен, что газировка станет массовым продуктом, что концентраты можно продавать армии, что дешёвая прочная обувь способна перевернуть снабжение, а электричество рано или поздно должно выгрызть себе место даже в мире магии. Но между «знаю» и «могу построить» лежала пропасть.