— Это привезли в ресторан, — сказала она. — Императорский посыльный. Лично для тебя.
Внутри лежало приглашение на Императорский Приём. Приём — собрание важнейших людей Империи, крупных дворянских и купеческих родов, высших чинов, военных и тех, кого государь хотел видеть лично для разговора о важных делах страны.
Я перечитал текст дважды.
— Нас приглашают?
— Тебя, — сказала Екатерина. — Отдельной строкой указано, что глава рода Читаловых приглашён по личному распоряжению государя-императора. Миша… такой императорской милости наш род ещё не знал…
Глава 25
К Императорскому Приёму мы готовились так, словно не во дворец собирались, а на суд, где приговор уже вынесен, но ещё не объявлен. Вера и Мария, разумеется, видели в происходящем сказку. Императорский дворец, государь, высшие роды, придворные дамы, гвардейцы, музыка, золото, ордена — всё это для них звучало так, как для девочек и должно звучать: волшебно, тревожно и непостижимо далеко от обычной жизни. Они то и дело забегали в гостиную, задавали Екатерине вопросы, спорили между собой, какое платье приличнее, и смотрели на меня с таким восторгом, что я чувствовал себя мошенником, случайно выигравшим билет в ложу.
Но старшая сестра восторга не испытывала совершенно. Она проверяла мой фрак, перчатки, шейный платок, часы, запонки, трость, даже то, насколько заметно на левом рукаве лежит складка. Сестра держалась собранно, но я видел: её тревожит не одежда. Нас звали туда, куда Читаловы ещё недавно не могли попасть даже в качестве полезных мелких знакомых. Императорский Приём был не балом, не светским ужином и не благотворительным вечером у Гладковых. Это было собрание тех, кому государь позволял стоять достаточно близко к престолу, чтобы слышать не только музыку, но и шорох государственных дел.
— Ты понимаешь, что сегодня нельзя шутить так, как ты обычно шутишь? — спросила Екатерина, поправляя мне воротник.
— То есть умно, тонко и вовремя?
— То есть дерзко, опасно и тогда, когда лучше молчать.
— Постараюсь изображать покойного предка на портрете.
— У предков на портретах обычно больше благоразумия.
Носов, стоявший у двери, сухо заметил:
— На портретах по ним уже никто не стреляет. Оттого и благоразумные.
Екатерина бросила на него взгляд, но возразить не смогла. После недавних событий Степан Кузьмич получил в доме особое право говорить неприятные вещи без долгих предисловий. И пользовался им с военной экономией, но метко.
— Охрана дворца будет сильнее любой нашей, — сказал я.
— От чужого ножа, может, и сильнее, — ответил Носов. — От чужого слова охраны не бывает.