— Ну? — спросила Екатерина.
Я перечитал заголовок ещё раз, потом откинулся на спинку кровати и впервые за несколько дней позволил себе улыбнуться без тревоги.
— Это успех, Катя.
Глава 10
Почтовый ящик я проверил почти случайно, уже выходя из квартиры. Вернее, это сам я себя убедил в том, что случайно в него заглянул, хотя всем естеством ждал целой охапки писем. Слишком уж хорошо я помнил, как в прошлой жизни после удачного публичного события начиналась вторая волна — письма, звонки, предложения, приглашения, угрозы, просьбы о комментарии и люди, которые ещё вчера не знали твоего имени, а сегодня уверяли, что всегда верили в твой талант.
Здесь всё оказалось почти так же, только вместо электронной почты — плотные конверты, сургуч, визитные карточки и запах типографской краски.
Я вытащил пачку писем, пролистал глазами адреса и едва удержался от усмешки. «Столичный Вестник», «Московские ведомости», «Купеческий листок», «Голос столицы», ещё несколько изданий помельче, а между ними — конверт из грубой красноватой бумаги с печатью в виде поднятого кулака на фоне заводской трубы.
«Красный Июль».
— Интересно, — сказал я.
Екатерина, уже надевшая перчатки, обернулась.
— Что там?
— Газеты. Много газет. И среди них, кажется, откровенно левое издание.
Она подошла ближе, увидела конверт и нахмурилась.
— «Красный Июль»? Осторожнее с ними. Газета шумная, неприятная, но читаемая среди рабочих и студентов. Название, как я понимаю, в честь ганноверского восстания.
— Ганноверского?
— В июле тысяча девятисотого года рабочие в Ганновере подняли бунт после расстрела стачки. Потом всё это подавили, правда, город четыре месяца перестрелки разрывали. Другие немцы, французы и наш император даже думали туда контингенты вводить, но как-то всё утрясли, замяли без открытого вмешательства. Но для левых кружков тот июль стал почти священной датой. Ты не помнишь?
— Помню обрывками, — привычно соврал я, убирая письма во внутренний карман. — Разберусь в ресторане. Сейчас не хочу терять время.
На самом деле письмо от «Красного Июля» заинтересовало меня куда сильнее остальных. После вчерашней стачки, после дубинок, после мальчишки на мостовой и моего бесплатного бульона левые могли увидеть во мне либо полезного дурака из дворян, либо возможность поговорить с человеком моего сословия, который хотя бы на один день оказался не по другую сторону дубинки. И то и другое было опасно, но опасность не гипотетической полезности.
Сергей уже ждал у машины. Екатерина села рядом со мной, и Руссо-Балт покатил к ресторану, а я всю дорогу перебирал письма пальцами через ткань кармана, пытаясь понять, сколько же разных сил теперь начали на нас смотреть.