— Иван Васильевич! — вырвался у меня возмущённый возглас обращения «не по форме». — Да стоит ли так убиваться по не сделанному⁈ Когда сделают иголки, тебе воткну, тогда и плачь! Не захочет, царица, и ладно. Тебе будем ставить. Тебя же тоже травили ртутью, государь? Во-о-от… Ты же воин⁈ Во-о-от… Ты любую боль вытерпишь! А на тебя глядючи, может и царица сподобится.

— Так их ещё и многажды ставить надо будет? — раскрыл от удивления рот Иван Васильевич. — Ох и знатный из тебя палач получиться, Федюня! Не на него справу ты нацелился?

Я помолчал, вроде как упрекая государя взглядом, а сам подумал, что легко при помощи только тонких игл, заставил бы говорить практически любого.

— Злое говоришь, государь. А я ведь вылечить и царицу и тебя хочу. Не хочу, чтобы и ты и она умирали.

— Но ты ведь не лечил никого втыканием игл, Федюня! — возмутился государь.

— Не лечил, но учитель…

— Убил бы я твоего учителя. Вот в кого бы я иглы загнал! — схватившись за голову застонал Иван Васильевич.

— Зря ты так, государь. Он когда про отравление сулимой рассказывал, показывал эти самые точки, в которые иглы вставлять надо. Вот здесь, здесь, здесь, здесь…

Я показывал точки, а царь видя некоторую систему в выборе точек постепенно успокаивался.

— А ну покажи ещё! — приказал он.

Я снова показал в том же порядке нужные точки.

— А ещё?

Я показал.

— Экзаменуешь? — усмехнулся я. — Показать тебе точку, на которую я нажму, и ты мне всё расскажешь?

— Не пужай! Не из пужливых…

— Ну, так хочешь? Чтобы убедиться, что грек был не дурак.

Царь, понял, что попался, вздохнул и сказал:

— Ну, покажи. Токма… Смотри мне!

Он погрозил пальцем.

— Я аккуратно.

Подойдя ближе к сидящему на троне царю, я, недолго думая, сунул два своих тонких, но привыкших к отжиманию, пальцев в межключичную впадину.

— А! — заорал Иван Васильевич, а я пальцы сразу убрал. — Ты ополоумел⁈

— Ну как?

— Охренеть, как больно! Но и я это место знаю.

— Показать другую?

— И много ты их знаешь?

— Около шестидесяти.

— Да? Покажи ещё одну.

Зная, что царь в своей дорогущей шитой золотом рубахе сидит без штанов, я сказал:

— Извини, государь, мне к твоей ноге добраться надо.

— Добирайся.

Я задрал ему «платье» и ткнул палец в точку на подъёме ноги.

— А! Твою мать! — заорал царь. — Ни хрена себе!

— И это без иголки… А ежели иголку вогнать?

— Я тебе вгоню!

Царь смотрел на меня сверху вниз как-то подозрительно блестя глазами.

— А ну ещё! — приказал он.

— Туда же?

— Зачем же? В другую.

— Пожалуйста.

Я нажал на точку перед косточкой.

— А-а-а! О, блять!

Царь вдохнул и выдохнул:

— Ещё!

— Да ты мазохист, царь-государь, — рассмеялся я и нажал за косточкой.