Дед сам появился в нашем доме через три дня после казуса. Я увидел его поднимающимся по отдельному лестничному переходу в мужскую «половину», когда, так же, как и в первый день свержения с «олимпа», сидел под тенью липы. Меня дед не заметил и когда они вместе с отцом вышли на крыльцо, отец громко позвал меня:

— Федька! Федька! Ты где, леший тебя забери⁈

— Тут я, тятя! — крикнул я, чуя беду.

— Подь сюды, оголец! Ты почто деда в искус ввёл словесами дерзновенными⁈ Я вот тебе! Сей же час велю на конюшню свести, да розог отсчитать!

— За что, тятя⁈ — возмутился я, прячась за ствол липы. — Не дерзил я деду!

— А сейчас, что творишь? Мне дерзить? Поперёк тятьки базлаш!

Я увидел, как дед тронул отца за плечо и тот замолк. Они спустились по лестнице вниз, подошли ближе и дед негромко сказал:

— Со мной пойдёшь. У меня жить будешь, науку казначейскую познавать. Хочешь?

Я, видя, что отец, стоя за спиной старика, недовольно скривился, пожал плечами.

— Я ещё лошадей люблю и сабельный бой. Есть у тебя в конюшнях лошади и людишки к оружию приученные?

Ховрин улыбнулся и подойдя, и взъерошив мои вьющиеся волосы, приобнял меня за плечи и потянул за собой.

— Пошли-пошли. У нас, как в Греции, — всё есть.

Не видя с измальства от отца и мачехи ласки, я отнёсся к предложению деда спокойно, равнодушно пожал плечами и отправился, ведомый им за руку, огородами, жить в чужой дом.

Дед оказался не совсем моим дедом. То есть, этот старик не был отцом моей матери. И «дед» оказался даже не Ховриным, а Головиным. Звали его Михаил Петрович и был он дядей моей матери. Но, что для меня было по настоящему важным, это то, что он действительно был Государственным казначеем. Как, кстати, и ещё один мой родственник по этой же линии — Пётр Иванович Головин, считавшийся моим дядькой.

И дед, и дядька со своими семьями проживали в значительно большем, нежели наш, по размеру особняке и хозяйство у них было, честно сказать, побогаче.

Особняк состоял из четырёх, соединённых между собой зданий, имеющих свои подъезды и крыльца, и находился ближе к Красной Кремлёвской площади и всё ещё недостроенному собору Василия Блаженного. Так же как и у нас, в сторону реки простирались фруктово-ягодные сады и полисадники, в огороженном забором подворье имелись конюшни, овчарня, иные хозяйственные постройки, и даже кузница, откуда иногда доносилось звонкое постукивание молота и молотков.

Приведя меня на свою «половину», дед тут же учинил мне строжайший экзамен, потребовав начертить мелом на доске, как я вижу учёт казны.

— Вот смотрите, Михал Петрович, у вас несколько казённых палат: золотая, серебряная, мягкой рухляди и другие. В каждой палате свой, как я понял, казначей. Правильно?