Вот они — моя настоящая семья. Не предавшая, не сбежавшая. Требовательная, наглая, вечно голодная, но бесконечно честная в своей любви. Да, после развода я завела трех котов, чтобы чем-то заполнить пустоту. Сделала все, чтобы на меня смотрели, как на сумасшедшую, но мне, поразительно, с котами оказалось лучше, чем с вечно недовольным, предающим мужем.

Накормив питомцев, скинув тесные ботинки, я заползла на диван с бокалом винишка, за которое меня так клеймили, тарелкой с жаркое и ноутбуком.

Еще одна серия. Всего одна. Чтобы забыться. Чтобы посмотреть, как принцессу в шелках унижают, а она молчит, как ее предают, а она прощает. И ненавидеть ее за эту слабость, и понимать ее, эту дуру, всем своим существом. Потому что иногда кажется, что только так — молча, терпеливо, «благородно» и можно выжить в этом дурацком мире. Ну и тем более серии близятся к финалу. Я, что, зря мучилась, выжидая окончания дорамы?

Я сделала глоток вина, потянулась к пушистому боку Тимофея, пристроившегося рядом, и нажала «play». Начались заставные титры с павлинами и лютнями. Еще один побег из реальности начинался.

Вино делало свое дело: тяжелая, теплая волна растекалась от желудка к кончикам пальцев, притупляя все ощущения. Я уткнулась макушкой в пушистый бок Тимофея, который, как плюшевая грелка, урчал у меня над головой, устроившись на подголовнике дивана. Лариса села калачиком на груди, ее мелкая вибрация отзывалась где-то под ребрами. Рыжик, как всегда, занял стратегическую позицию у ног, время от времени дергая во сне кончиком хвоста.

На экране плыли знакомые кадры. «Судьба Алого Лотоса», или как там эту слезогонку звали? Я уже не помнила названия, только сюжет, выученный наизусть.

— Смотрите, полюбуйтесь, — пробормотала я, зачерпывая ложкой оливье. — Встречают ее, дурочку, как королевну. А в глазах у всех: «Шпионка, потаскуха, на кол ее».

На экране принцесса Гао Лань выходила из паланкина, опустив глаза. Камера любила актрису. Первые планы с ней всегда были сногсшибательными. Лицо — идеальное, фарфоровое, с выражением кроткого страдания. Ее окружала свита: служанка-мышка и пара евнухов с лицами, как у заспанных черепах.

— Евнухи-то, евнухи, — я качнула головой в сторону Рыжика и Тимофея. — Вам бы такую работу — целый день стоять и зевать. Мечта. А хотя… вы же такие же.

Тимофей, как будто поняв, издал долгий, ленивый звук, похожий на «ммрраааа». Лариса же, не отрывая зеленых глаз от экрана, вдруг мягко ткнула меня лапкой в подбородок, будто говоря: «Не отвлекай, интересно».

Они всегда смотрели дорамы со мной. Не так, как обычные котики на движущиеся пятна. А именно смотрели. Лариса особенно. Когда на экране появлялся коварный канцлер с лицом, как у высохшей груши, ее уши прижимались к голове, и она тихо шипела. А в сценах, где главная наложница, вся в шелках и яде, сладко улыбалась, Рыжик ворчал, будто чуял недоброе.