— Не могу сказать.

— Не говорите. Я приеду в апреле. С прибором. По первому звонку.

— Спасибо.

— Только одно условие.

— Слушаю.

— Если выяснится, что Ваше предчувствие серьёзное, Вы мне позволите потом написать научную работу. Не сразу, через годы. Без имён, без места. Просто про феномен.

— Когда выяснится, поговорим.

Он легонько кивнул, отрывая взгляд от меня к окну. Поставил портфель на пол.

— А теперь варенца. У Антонины лучший в области. Я Вам по-человечески говорю: у Вас в варенцовой работает женщина, которая чувствует молоко лучше, чем половина наших на кафедре пищевой химии.

— Я ей передам. Только не говорите этого ей в лицо, она засмущается.

— Не скажу. Скажу её мужу, чтобы он ей сказал.

Я засмеялся. Сергей Николаевич улыбнулся, впервые за разговор.

Мишку с Сергеем Николаевичем мы проводили после обеда. Мишка обнял Валентину дольше обычного; он всегда чувствовал, когда у меня в воздухе висело что-то лишнее, и он по-своему за меня сторожил.

Артур заехал вечером, без звонка, как в декабре. Стряхнул снег в сенях, не садясь, спросил с порога:

— Привезли?

— Привезли. Лежит у Семёныча. И вторая партия, твоя, рядом.

— Сергей Николаевич?

— Сказал: «Дорохов, приеду по первому звонку».

— Зинаида?

— Оформила. Двумя журналами, не сводятся без неё.

— Сеть?

— Договорился с председателями. Через Семёныча пойдёт инструкция в апреле.

— А ты сам?

— А я сам жду.

Он стоял в проёме, в шапке, не снимая, держа варежки в одной руке. Подождал секунду.

— Дорохов. Я тебе одно скажу, и пойду. Я тебя за восемьдесят пятый год, за уборку, за Кольку, за Андрея, за всё это узнал лучше, чем за восемь лет до. И вот что я знаю. Ты не колдун. Ты человек, у которого есть карта, какой нет у других. Откуда, не спрашиваю. Куда, пойду с тобой.

— Спасибо, Артур.

— Спасибо себе скажешь в мае. Если карта верная.

— Если верная.

Он вышел. Дверь за ним хлопнула; я слышал, как он отряхнулся ещё раз, привычным жестом снаружи, и пошёл по двору.

Я надел ватник, вышел на крыльцо. По двору шёл мартовский снег, последний, наверное, в этом году, мягкий, неровный, тот, что ложится и тут же подтаивает. У склада изолятора горел один фонарь; Семёныч там что-то досматривал по своему графику.

Я обошёл правление, прошёл к складу. Семёныч стоял у двери, в ватнике, с фонариком в руке. Увидел меня, не удивился.

— Павел Васильевич. Закрываешь?

— Закрываю.

Он отступил. Я повернул ключ в нижнем замке, потом в верхнем; у изолятора стояло два, с осени восьмидесятого, когда поставили хорошие медикаменты в первый раз. Семёныч проверил, потянул ручку.

— Заперто.