Я сел за стол. Артур поставил передо мной чашку, маленькую, с золотым ободком, и налил из медной турки. Кофе был чёрный и густой, с осадком на дне; Бэла рядом резала вчерашний лаваш, который пекла, видимо, на вечер.

— Ну, рассказывай, — Артур сел напротив. — Юг.

Я рассказал. Кратко: Кравченко, виноградник, удои триста двадцать голов, Татьяна-учитель, агроном-армянин Ашот; и человек, которого зовут Иваном Сергеевичем. Имя Михаила Сергеевича в нашем разговоре я опустил, Артур и так понял.

— А ты, — спросил я, когда чашки опустели, — как? За месяц.

Артур помолчал. Это была его пауза «дай я сформулирую», не «дай я подумаю». Формулировал он быстро.

— За месяц я понял две вещи, Дорохов. Первая: у меня дома два разговора в день — с тобой и с женой. В Москве было сорок. Это разница не количественная, это разница качественная. Вторая. — Он постучал пальцем по столу. — Мне в десять утра делать нечего, если не считать той работы, которую я сам себе нахожу. И вот это — самое сложное.

— Найдёшь, — сказал я.

— Нахожу. Со вчерашнего дня сижу с твоими ведомостями за апрель–май. По переработке у вас перерасход топлива на котельной — четырнадцать процентов к плану. Маленький такой, не пожарный, но устойчивый. Я думаю, у вас просто старый кран на подпиточной линии травит. Не цех виноват, а арматура.

Я отметил про себя, что этот человек двадцать лет занимался снабжением союзного масштаба и сейчас сидит у меня за столом и считает мне мой котельный кран. И ещё отметил, что он этим себя спасает.

— Семёныч скажет, что виноваты коровы, — сказал я. — Они слишком много пьют горячей воды.

— Семёныч мне про коров скажет послезавтра. У него в среду я к нему иду. На разговор.

— Зачем?

— Затем, что он на меня смотрит как на московскую заразу. И пока он на меня так смотрит, ферма не знает, как со мной разговаривать. А мне через ферму — на молокопровод, на охладитель, на цех. Я не могу обходить старого ветеринара, который всех в деревне знает по имени. Мне с ним надо договориться.

Бэла, не отрываясь от лаваша, добавила:

— Артур, договорись. Только без своего «Дорохов сказал». Семёныч — гордый.

— Бэла, я тебя умоляю.

— Я тебя тоже.

Я допил кофе, сказал спасибо за хлеб, попрощался и вышел. Над огородом за домом всходило солнце, в крапиве у забора стрекотал кузнечик; на дороге к правлению уже стояла моя пыль, лёгкая, июньская, ещё не та, что в июле.

* * *

С Таракановым Артур разговаривал в среду, при мне. Я нарочно вызвал его в правление и попросил включить громкую: у меня в кабинете давно стоял двусторонний динамик, выпрошенный в восемьдесят втором у Зуева под предлогом «координации с воинской частью», а использовавшийся, как и положено, по-разному.