Тараканов отозвался не сразу. Связь была плохая, в трубке шуршало, и где-то на заднем плане у него явно работало радио: бубнящий мужской голос пробивался сквозь треск, перечисляя международную обстановку. На третьей минуте я различил: про Лос-Анджелесскую Олимпиаду, про спортивную честь страны, про правильные решения правильных людей. Я сделал лицо, как будто не слышу.

— Артур Гургенович, — сказал Тараканов. — Я тебя слушаю. Откуда говоришь?

— Из Курской области, Иван Петрович. Из колхоза «Рассвет». Я здесь работаю.

В динамике повисло. Тараканов был мужик неглупый, и переход «московский снабженец Мкртчян → курский колхозный консультант Мкртчян» он осваивал в реальном времени, на громкой связи, при свидетеле. Я смотрел в окно.

— Работаешь, — сказал наконец Тараканов. — Так. Понял. И что у тебя ко мне, Артур Гургенович, с курской области?

— Горючее на уборку. Восемьдесят тонн дизеля до пятого августа. По разнарядке у Дорохова — шестьдесят. Мне не хватает двадцать.

— А почему мне это интересно?

— Потому что у меня для тебя есть на ту же сумму творог и полтора центнера колбасы. И потому что ты в феврале просил у меня контейнер ленинградских холодильников, которые я тебе достал. Помнишь?

— Помню, — отозвался Тараканов.

— Долг.

Тараканов помолчал. Я снова перевёл глаза за стекло. Через двор шёл Кузьмич с кепкой под мышкой, кепка была сдвинута на угол гумна, что означало: барометр пока спокоен.

— Артур Гургенович, — сказал Тараканов, — ты с Дорохова в Москве звонил, ты с Дорохова в Курске звонишь. Я тебе так скажу. Двадцать тонн я тебе нарисую. Через нефтебазу в Льгове, до тридцать первого июля. Документы — на «Рассвет». Только пусть мне Дорохов лично подтвердит по этой же связи. У меня по тебе теперь — другая графа.

Артур перевёл взгляд на меня. Я нагнулся к динамику.

— Иван Петрович, Дорохов слушает. Подтверждаю. Артур Гургенович работает у нас на постоянной основе по внешним связям. Все его слова — мои.

— Принято, Павел Васильевич. Тогда — до Льгова. Творог — в среду на той неделе, как договорились. До свидания.

Связь оборвалась. Артур убрал руку с трубки и какое-то время сидел молча.

— Дорохов, — сказал он, — это последний разговор, в котором мне надо, чтобы ты говорил «мои слова». Дальше — я.

— Дальше — ты.

— Вот и хорошо.

Он встал, взял со стола свою папку, кивнул мне как-то по-новому, коротко, рабочее, без вечного армянского «ну будь», и вышел. Я остался сидеть и думать.

В Москве на месте Артура с этого года сидел уже другой человек: молодой, гладкий, с правильной фамилией. Я знал, как сложится его карьера в ближайшие три года, и знал, что Артур, ушедший весной, ушёл вовремя — даже если сам этого ещё до конца не оценил. Это было одно из тех знаний, которыми с другом не делятся: оно ничего не меняет в действии, оно только утяжеляет дружбу.