Я придвинул к себе блокнот и записал на полях, мелким карандашом: «Котельная, кран, проверить». Это был его список. Я просто переписывал.

* * *

Тополев приехал на следующей неделе, в четверг, на своей чёрной «Ниве», запылённой по самые ручки. С Тополевым я сидел с восемьдесят первого, четвёртый год; он первым в районе принял у себя нашу схему по молочной ведомости, пятым — по бригадному хозрасчёту, и, в отличие от других председателей нашей маленькой сети, не стеснялся приезжать в «Рассвет» сам, а не вызывать к себе.

— Палыч, — сказал он, выходя из машины. — Чай ставь. Я к тебе по делу и с предложением.

— Сразу с предложением?

— А чего тянуть. Возраст уже.

Возрасту Тополева было пятьдесят два, и он на каждом разговоре про это упоминал, как другие упоминают погоду.

В правлении я налил ему чаю. Артура позвал сразу, не для статуса, а для дела: говорить мы будем про переработку, а это была теперь его территория. Антонину вызвал чуть позже, когда стало понятно, к чему Тополев клонит.

Клонил он к простому. У них в «Заветах Ильича» — тридцать процентов прироста по молоку за два сезона. Стадо растёт, доить умеют, а ставить с молоком некуда: цех у них маленький, охладителя нет, на сепаратор пятилетнего возраста уже неловко смотреть. Возить на районный молокозавод значит потери по жиру, по цене, по времени. И вот мысль, говорил Тополев, прихлёбывая чай: а что, если Тополев привозит молоко в «Рассвет» на нашу новую линию, а делим прибыль по согласованной формуле.

Артур слушал спокойно. Антонина — нет.

— Не потянем, — сказала она, как только Тополев закончил. — С нынешним коровником и нынешним сепаратором — нет.

— Антонина Ивановна, — мягко возразил Тополев, — я ж не на завтра.

— И не на послезавтра. Я под уборку молоко у себя едва успеваю развести по бутылкам. На вашу тонну в день у меня нет ни танка, ни рук.

— А если я даю свою доярку?

— Дайте мне свой танк-охладитель сначала.

Я дал им поспорить. У Антонины был железный принцип: сначала «нет», потом «считаем». Я этот принцип ценил больше многих её рецептов творога, и Тополев, четвёртый год знакомый с ней, ценил тоже. Через десять минут спор сошёл на формулу:

— До зимы — никак, — подытожила Антонина. — С января — может быть. К марту — точно. Если до марта успею вторую линию запустить. Если нет — лето.

— Я подожду до марта, — сказал Тополев. — Только давайте под бумагой.

Артур поднял палец.

— Игорь Васильевич, бумага будет. Мы с Антониной Ивановной к концу июля посчитаем себестоимость переработки чужого молока с нашей наценкой и без неё. Дорохов посчитает риск по налоговой. И тогда — протокол. Не раньше.