Шестая страница — бытовые подробности: еда у Лемешевой скромная, но сытая, сама хозяйка добрая, но с характером, обедает отдельно от курсисток, считает, что «порознь пристойнее». Вера придумала игру: каждую неделю каждая из них вводит одно новое слово в обиход, и обе должны его употребить минимум десять раз в неделю. На этой неделе Анна ввела «нелюбодерзновенность», Вера — «простецки». Обе слова уже употребили по пять раз и теперь изобретают ситуации для следующих пяти.

Седьмая страница — о доме. Коротко, но главное. Анна пишет:«Папа, я в Петербурге второй месяц, и я иногда ловлю себя на том, что тебя понимаю лучше, чем когда была дома. Здесь люди умнее, многие умнее тебя, и многие умнее меня, и многие — настолько, что я не могу ещё даже сказать насколько. Но дома — теплее. Дома я понимаю, кто чего стоит. Здесь — пока не понимаю. Ты это давно знаешь?»

Я прочитал эту страницу трижды.

Восьмая страница — подпись, приветы от Веры, просьба передать обратно привет Николаю, бабушке, Глафире. Постскриптум: «Напиши мне про школу. Я хочу узнать, пришли ли второй раз все, кто был в первый».

Я отложил письмо.

Записка Хомутова была короткой. Пять предложений. «Павел Андреевич. Строительные работы приостановил до марта. Фундамент печи залит полностью. Зимовку проведу в Бережанске, в нанятой комнате у вдовы Мироновой, Гончарная улица, дом Чечулина. Контракт подтверждаю до мая. С уважением, инженер Хомутов А. В.»

И приписка, ниже, почему-то вдвое большим шрифтом, с размашистой подписью:

«Не пью в будни. Пью только по выходным. Это честно.»

Подпись Хомутова занимала полстроки. Записка — две. Если бы Хомутов мог, он подписал бы ещё крупнее, но полтора квадратных дюйма бумаги на букву «Х» — это уже было и так на грани допустимого.

Я усмехнулся. Положил записку рядом с письмом Анны.

VII* * *

Фёдор Игнатьевич Сычёв вернулся с работы в свой домик на Мещанской в тот же четверг в половине шестого. Зажёг керосиновую лампу. Поставил самовар. Вынул из кармана жилетки пергаментный кулёк — сахарная головка, купленная у Морозкина с утра, четверть фунта. Взял щипцы (подарок жены, покойной, на двадцатилетие свадьбы), уселся за стол.

Колол сахар методично, не торопясь. Три кусочка — для сегодняшнего чая. Три — отложить на завтрашнее утро.

Допив первый стакан, Фёдор Игнатьевич достал из выдвижного ящика буфета третью из своих тетрадок. Первая — протоколы и повседневные записи управы, лежала в кабинете. Вторая — ведомости, тоже там. Третья, в обложке телячьей кожи, тёмно-коричневой, подаренная ему отцом в семьдесят первом году перед смертью, — была личная. В третью тетрадку Фёдор Игнатьевич записывал то, что не записывал ни в первую, ни во вторую: наблюдения, соображения и то, что помогало ему после работать лучше.