— Аполлон Иванович, — произнёс я, развернув записку. — Просится быть в числе гостей. С сопровождающим лицом.

— Знаю, Павел Андреевич. Это не его просьба. Это — вежливая форма для сопровождающего.

— То есть?

— Аполлон Иванович сегодня сопровождает на церемонию Варвару Алексеевну Рязанцеву.

Я опустил записку. Обернулся к Сычёву. Сычёв, на полсекунды дольше обычного задержавшись у пенсне (он всегда поправлял пенсне перед тем, как сказать деликатное), добавил:

— Это, как вы понимаете, не случайно. Варвара Алексеевна не хочет появляться без сопровождения. И выбрала именно Пивоварова — человек нейтральный, общепризнанный, невозможный для сплетен.

— Я понимаю.

— Приглашение в числе гостей означает — приход в приходские палаты к приёму после молебна. То есть она будет не только в толпе, но и в непосредственной близости к вам.

— Фёдор Игнатьич, — я немного усмехнулся, — вы пояснили, как офицер штаба разъясняет диспозицию противника.

— Привычка, Павел Андреевич.

Он тоже не улыбнулся — но у Сычёва это и было улыбкой.

К половине шестого вечера Соборная улица Бережанска выглядела так, как ни разу не выглядела за двадцать семь лет правления Александра Николаевича и за первый неполный год правления Александра Александровича: у каждого четвёртого дома стоял тёмный чёрный столб с неосвещённым пока фонарём в медной оправе, ряд этих столбов тянулся от полицейской части до соборной ограды и дальше, за угол, до Торговой; на самой улице и площади стояла толпа.

Толпа, какой в последний раз стояла в Бережанске — я справился у Сычёва — в день коронационного молебна по восшествии на престол, двадцать восьмого мая нынешнего года. Тогда она была организованная, по сословному порядку: купцы — у ограды собора, мещане — у фасада управы, простой народ — по Торговой. Сегодня она стояла вперемешку. По моим приблизительным оценкам, в толпе было не меньше семисот-восьмисот человек, хотя приглашённых официально значилось шестьдесят. То есть семьсот человек пришли сами. Семьсот человек в Бережанске — это примерно один из тридцати пяти жителей. Для первой зимней церемонии это было очень много.

Мороз к вечеру устоялся на двенадцати градусах. Люди пришли в тулупах, шубах, полушубках, у кого что было. Дети были одеты по-взрослому: маленькие отцовские пиджаки, подвёрнутые на рукавах, маленькие материнские шали, обмотанные три раза. Я замечал в толпе мальчиков лет пяти-семи, сидящих на плечах у отцов — так, чтобы видеть поверх голов. Один такой мальчик, ближе к моей сцене, держал в руке куль семечек и грыз их с серьёзным сосредоточенным выражением, не поворачивая головы.