Савельич смотрел на фонарь. Добросклонов смотрел. Я смотрел.

— Красиво, Павел Андреич, — произнёс Савельич.

— Красиво, — согласился Добросклонов.

Я ничего не ответил. В эту минуту слов у меня не было.

В Нижнеярске в двадцатом году Ракитин открывал пятый мостовой переход через городской канал. Церемония была на сорок человек, с шампанским, с фотографом, с представителем губернатора. Я тогда сказал четырёхминутную речь о модернизации инфраструктуры и перерезал ленту. Было приятно, но ничего особенного.

Сейчас, на Соборной улице Бережанска в двадцать седьмом году правления покойного Александра Второго (то есть уже в первом году правления Александра Третьего), стоял один горящий фонарь. Трое взрослых мужиков в тулупах и шинели смотрели на него. Гремели далёкие сани на Торговой. Пахло дровяным дымом из окрестных труб. И у меня внутри было отчётливое, тихое, совершенно конкретное ощущение:это работает .

Это был не мост, который через двадцать лет переделают. Это был фонарь, который будет стоять на этом углу ещё, по крайней мере, лет тридцать. Его будут менять на газовый в нулевых годах двадцатого века, потом на электрический в десятых. Но эта опора, этот столб, этот угол — останутся. И каждый вечер кто-то будет видеть на этом углу свет.

— Фонарь горит, Павел Андреич, — сказал Савельич.

— Горит.

Мы постояли ещё минуту. Потом Савельич пошёл к следующему столбу — проверять второй фонарь.

— Завтра — официальная церемония? — спросил Добросклонов.

— Завтра, Пётр Алексеич. В половине шестого. Приглашённых человек пятьдесят. Молебен у Серафима, моё слово, зажжение двенадцати фонарей, приём в приходских палатах.

— Приходите, Варвара Алексеевна?

Я посмотрел на него. Добросклонов, глядя чуть в сторону, вежливо пуговицу на верхней петле своего мундира тронул. Это был его обычный знак — «я понимаю больше, чем говорю, но ничего дурного».

— Она получила приглашение, Пётр Алексеич. Ответа пока нет.

— Ясно, Павел Андреевич.

Он больше ничего не спросил.

Мы обошли оставшиеся десять столбов. На каждом проверили крепление, регулировку фитиля, состояние стекла, количество керосина. Савельич сделал пометки в тетрадке. К семи вечера мы закончили. Я отпустил бригаду — они шли ужинать в «Волгу».

Я пошёл домой пешком, через Соборную, мимо первого горящего фонаря. Он всё ещё горел — ровно, тихо, по-домашнему. За углом у собора начиналась обычная зимняя темнота Бережанска, и эта темнота казалась более тёмной, чем обычно, из-за контраста.

Завтра в половине шестого на этой улице одновременно зажгутся двенадцать фонарей. На Соборной площади, у главного собора, у ограды церкви, у моего дома (один из двенадцати поставлен ровно напротив моих ворот — Савельич специально, с моего молчаливого одобрения). Пятьдесят приглашённых выйдут из приходских палат после молебна. Кто-то, может быть, Варвара Алексеевна Рязанцева, будет в толпе — а может быть, не будет. Сапожников будет смотреть издали, как обещал. Казанские, если Сапожников справится за сутки, уже уедут. Если не справится — завтра ещё будут в городе, под моим приглашением на торжество никто их не позвал, но по улицам они ходить могут.