— Договорились, Павел Андреевич. Три дня.

— И ещё. Ни одного трупа. Иначе и Добросклонов не поможет — губернская жандармерия сразу пришлёт следователя. У нас и без того скоро нервный период в декабре. Нам трупов не надо.

Сапожников помолчал. Он этот пункт не любил — чувствовалось по паузе. Но принял.

— Три дня. Без трупов.

Я встал. Он тоже встал.

— Счастливого Николина дня завтра, Павел Андреевич.

— И вам. Завтра — в какое время вы будете на Соборной?

— Ближе к шести вечера. Посмотрю, как загорится первый фонарь. Издали. Не хочу смущать гостей нижним городом.

— Разумное решение.

Мы с Добросклоновым вышли. На улице стемнело. В нижнем городе был тот особенный зимний вечерний воздух, в котором пахло дровяным дымом из бедных печек, подморозившейся грязью и иногда — далёкой речной свежестью с Волги, которая уже почти встала, но ещё дышала.

* * *

Никита Петрович Сапожников сидел за столом ещё минут десять после того, как голова и пристав ушли. Не ел. Не пил. Смотрел на литографию Императора с траурной лентой.

Он думал о том, что пятого декабря восемьсот восемьдесят первого года в его жизни сложилась редкая расстановка: городской голова лично приехал к нему в каморку, чтобы попросить навести порядок; а он, старый человек, сидел в этой каморке и взвешивал, как именно навести порядок по правилам, которые он сам для себя установил тридцать лет назад.

Правила были простые. Не убивать, если можно не убивать. Не трогать женщин, кроме тех, кто сам лезет в дело. Не отнимать у бедных последнего. Не брать с тех, кто учит детей или лечит больных. Не связываться с казёнными людьми. Правила эти были не христианские и не законные, они были его собственные, выработанные двадцатилетней работой в уезде, где договор с людьми важнее договора с богом.

Казанские этих правил не знали. Они их не соблюдут. Они будут брать с учителей, с вдов, с бедных. Они будут угрожать, потом бить, потом убивать. Это Сапожников видел в других городах — в Нижнем в семьдесят шестом, в Симбирске в семьдесят девятом. В бережанском деле он этого не допустит.

Он встал. Подошёл к шкафчику, где хранилась одежда. Достал длинное тёмное пальто (старое, но крепкое), шапку, перчатки. Натянул сапоги.

Завтра утром он пойдёт к Трофимовым. Лично. Один. Без людей. С трёх шагов объявит казанским: «Ребята, вы уезжаете сегодня же, своим ходом, со всеми вещами. Если до полудня не уедете — будет разговор. Выбирайте».

Двое из трёх, вероятно, уедут. Один, наверное, — нет. С ним будет разговор. Один удар — не убивающий, но разъясняющий. После этого уедет и он.