Если казанские пришли — значит, бережанский преступный порядок, которым Сапожников держал город тридцать лет, дал трещину. И сейчас вопрос не в том, как я их уберу, а в том, разберётся ли Сапожников сам, и если разберётся — на каких условиях.

— Пётр Алексеич. Едем к Сапожникову. Сейчас. Оба.

Сапожников жил в подвальной каморке на Рыбной улице, под своей же мастерской (где он формально сапоги чинил — по два-три заказа в день, для отвода глаз). В каморке было тепло, накурено, полутемно. Одна сальная свеча. Стол с остатками щей, две миски, кружка. На стене — потрёпанная литография иконы Николая Чудотворца и — рядом — литография Императора Александра Второго с траурной лентой (висит со второго марта, с того самого первого дня после убийства, и Сапожников с тех пор её не снимал).

Сапожников сидел за столом. Лет ему было пятьдесят восемь, на вид — как нынешние шестьдесят пять: обветренный, с жёлтыми зубами, с руками, на которых недоставало двух пальцев — один на левой, один на правой (давние истории, о которых он никогда не рассказывал). Увидел меня, встал. Поклонился в пояс — как и полагалось в нижнем городе перед городским головой, даже если голова приехал не на церемонию.

— Павел Андреевич. В мою каморку. Честь.

— Честь у нас с вами взаимная, Никита Петрович. Садитесь. Разговор короткий.

Я сел напротив. Добросклонов остался у двери.

— Чужие в городе.

Сапожников кивнул. Не спросил — откуда узнали. Он, по всей видимости, сам уже знал.

— Трое. Казанские. Живут у Трофимовых. Пока — разведывают. Уже обошли четыре лавки.

— Никита Петрович. Что будете делать?

Он помолчал. Взял кружку, отхлебнул остывшего чаю. Поставил.

— Павел Андреевич. Позвольте уточнение. Я тридцать лет держу в Бережанске порядок. Мой порядок — не государственный, это я понимаю. Но он работает. У меня с вами договор с мая, который я держу. Ни одна вдова не обижена, ни один школьник не тронут, ни один торговец не разорён. Так?

— Так.

— Казанские этого порядка не знают. Им всё равно, чья вдова, чей школьник и чей торговец. Они приехали собирать «крышу» на столько, на сколько успеют собрать. Это другое поколение. Они без правил.

— Это я понимаю.

— Я буду разбираться сам. Это — моя работа, Павел Андреевич. Если я этого не сделаю, я перестаю быть собой. А если буду, то через несколько дней трое казанских поедут обратно, своим ходом, с предупреждением на будущее. Без убитых.

— Никита Петрович. Я вам доверяю. Одна просьба.

— Слушаю.

— Три дня вам. Не больше. Если через три дня они ещё в городе — Добросклонов входит с официальным арестом за подозрение в вымогательстве. Это уже плохо для вас: вмешательство полиции. Я бы этого не хотел. Поэтому — три дня.