— Соломон Исаакович, Натан Исаакович. Ещё одно. Вы в прошлый раз упоминали долю в саратовском складе.

Натан поднял бровь. Соломон поставил стакан.

— Упоминали, — сказал Натан. — И?

— Я хочу об этом поговорить в марте. После первой партии кирпича. Не раньше. Если к марту наш кирпичный завод выдаст ожидаемое — у меня будут свободные пять тысяч рублей, которые я с удовольствием помещу в ваш склад. Двенадцать процентов годовых, как вы предлагали.

Соломон слегка улыбнулся — медленной своей улыбкой.

— Договорились.

— Договорились — это моё слово, Соломон Исаакович, — заметил я, — не моё и не ваше. Это ваше.

— Моё. Теперь наше.

Натан тихо хмыкнул.

— Слушайте, а вы не думаете, что это правильная деталь? Когда клиент начинает говорить на языке поставщика — это уже не договор, это союз.

— Думаю, Натан Исаакович.

Это был короткий маленький разговор. В нём не было никаких особых обязательств — только пожеланий и общего понимания. Но этот разговор в длинной перспективе стоил дороже, чем акт с Расторгуевым двухнедельной давности. Акт с Расторгуевым защищал меня от того, что против меня. Этот разговор строил то, что будет за меня.

Мы пожали руки. Братья уехали в гостиницу. Я остался в кабинете, и мне стало заметно теплее, чем час назад.

Пятого декабря, в воскресенье, после обеда, ко мне в кабинет пришёл Добросклонов. Не по расписанию. У него в руках была маленькая тетрадка.

— Павел Андреевич. Вот тут. Неприятно.

— Слушаю, Пётр Алексеич.

— В нижнем городе появились чужие. Приехали из Казани, числом трое. Поселились у Трофимовых (ночлежка на Рыбной, хозяин — не родственник нашего Трофимова, однофамилец). Уже неделю живут. Вчера начали посещать лавки: мясную Громова, сапожную Прокопчука, мелкую галантерею Чуприна. Заходят, покупают на гривенник, намекают на «покровительство» — за пять рублей в месяц.

— Вот оно что.

— Вот оно что, Павел Андреевич. Громов пришёл ко мне утром. Он по старой памяти платит Сапожникову — два рубля в месяц, неофициальный порядок, устоявшийся. Громов не хочет двойных платежей, а главное — не хочет казанских. Спрашивает: «Что делать?»

— Вы что ответили?

— Ответил: «Придёт голова, решит».

Я встал. Прошёлся по кабинету. Посмотрел в окно. На Соборной уже стояли шесть столбов, включая три до задержки и три после возобновления работ. Завтра Николин день, и на Соборной зажгутся первые двенадцать фонарей. А в нижнем городе — казанские, к которым я, городской голова, не могу прикоснуться напрямую, потому что в уезде в восемьсот восемьдесят первом году уголовный порядок держался не столько полицией, сколько негласным договором между старожилами, а старожил у нас был один — Сапожников, с которым у меня с мая был мирный договор.