Три дня может даже не понадобиться. Одного может хватить.

Сапожников задул свечу. Вышел из каморки в свою сапожную мастерскую, где у стены стоял старый верстак и пахло кожей и варом. На верстаке лежали незаконченные сапоги купеческого ученика — заказ, который Сапожников пообещал закончить к Рождеству.

Закончит. Он всегда заканчивал.

В пять часов вечера пятого декабря я с Савельичем и Добросклоновым обходил Соборную. Темнело. Мороз немного пощипывал щёки. На обеих сторонах улицы стояли двенадцать новых столбов с чёрными фонарями. Остальные восемнадцать ждали доставки столбов из Тихой Пристани (семь уже пришли, двенадцать ещё в дороге) и будут установлены до семнадцатого декабря.

Завтра — Николин день. Официальная церемония была запланирована на половину шестого вечера: молебен, слово головы, зажжение двенадцати фонарей, небольшой приём у Серафима в приходских палатах. Я писал приглашения всю неделю — гласные, купечество, духовенство, братья Кац (которые сами вызвались), члены управы, Хомутов (специально приедет из Глинок), Белкин (как выдающийся молодой адвокат), вдова Рязанцева Варвара Алексеевна.

С Варварой мы не виделись с восемнадцатого сентября, с утра на крыльце управы. Два с половиной месяца. Она пришлёт вежливую записку, или не пришлёт — я не знал. Приглашение я отправил сам, через Сычёва, три дня назад. Ответа не было.

Савельич проверил кронштейны на первых четырёх столбах. Повернул винты регулировки на двух фонарях (винт разболтался на морозе). Добросклонов записал номера столбов в свою тетрадь.

— Пётр Алексеич, — сказал я. — Пробный фонарь. Первый. Сегодня — для нас троих. Завтра — для города.

Савельич усмехнулся:

— Павел Андреевич. Вы сами или нам дать?

— Сам.

Я взял у Савельича специальную лучину — лучше тонкую, длинную, с пропитанной воском верхушкой. Зажёг её от спички (спички у меня были в кармане, казанского производства, «серные», с характерным едким запахом при поджигании). Поднял лучину. Открыл люк у нижнего фонаря первого столба. Уровень керосина был полный — Савельич заправил час назад из первой бочки Кацев. Внутри — фитиль, ровный, обрезанный на нужную длину.

Я поднёс лучину к фитилю. Подержал секунду. Фитиль схватился с лёгким шипением — так, как ловится на керосин хорошего сорта, саратовский, первого отжима, четыре копейки за фунт.

Я закрыл люк. Отошёл на три шага.

Через окошко в медной оправе поднимающийся огонь устоялся до ровного, жёлтого, слегка колеблющегося от слабого вечернего ветра пламени. Оно было не очень ярким — освещало примерно круг радиуса в четыре сажени. Но оно было настоящим. Живым. Оно освещало заснеженный булыжник Соборной, часть чугунной ограды церкви, край моего собственного правого рукава.