— «Апрель. Паводок. Стрешнев проявил себя как никогда до того. Организовал мешки с песком — полторы тысячи мешков за сутки. Провёл четыре бессонные ночи у реки с рабочими. Дамба выдержала. Это, Фёдор Игнатьевич, ты раньше у него не видел. Это новое. Записываю это отдельно: „апрель — разворот“.»

Он остановился. Посмотрел на меня. Я смотрел на него.

— Фёдор Игнатьич, это вы о себе говорите в третьем лице?

— Я пишу в тетради по-старинному. «Фёдор Игнатьевич, — пишу я сам к себе, — это ты увидел, это запиши». Это у меня привычка с семидесятого года. Не смущайтесь.

— Не смущаюсь. Продолжайте.

— «Май. Завещание переписал, Николая сделал душеприказчиком. Это вещь серьёзная, так не делают за один день, это думано неделями. Значит, после болезни он стал думать о жизни с конца, а не с начала, как прежде. У взрослых людей такое бывает раз в жизни — и обычно к лучшему.»

— «Июнь. Хомутова нашёл. Кирпичный завод стоит серьёзно, Хомутов — инженер настоящий. Прежний Стрешнев до Хомутова никогда не додумался бы. Прежний бы купил готовый кирпич в Казани по дорогой цене, как все остальные в уезде. Новый — построил свой завод.»

— «Июль. Товарищество с Морозкиным. Морозкин улыбнулся дважды за месяц. Это больше, чем он улыбался мне за тридцать лет. Что-то между ними пошло.»

— «Август. Дамбу сдали. Покрыл городскую казну на триста рублей перерасхода из собственного кармана, тихо, без записи. Я узнал случайно через приказчика Назара.»

— Фёдор Игнатьич. Об этом мы не говорили.

— Я об этом не говорил, а знал. Записал к себе. Иногда, Павел Андреевич, чиновнику приятно знать про голову чуть больше, чем голова думает.

— Продолжайте.

— «Сентябрь. Анну отправил в Петербург. Выдержал — и она выдержала. Николай дома, учится. В школу пришёл Краснов, кандидат удивительный — бывший студент, ссыльный по политическому делу, педагог с идеей. Павел Андреевич взял его не раздумывая. Это тоже — новое. Прежний такого бы не взял.»

— «Октябрь. Освещение — решено думой, 16 против 14. Сычёв, ты такую думу не видел за двадцать семь лет службы. И купцы за — и за! Морозкин встал и произнёс четыре фразы, которые по смыслу перечеркнули аргумент Гордеева о „дедах“. Дамба и тиф у Морозкина сложились. Стрешнев слушал и молчал, за него говорили купцы. Это значит — он уже не один городской голова, он глава города, за которым встают.»

Сычёв сделал паузу. Отпил чай. Продолжил:

— «Ноябрь. Провокация Гордеева через Расторгуева. Мы её упредили — Сычёв, я предупредил голову, голова расставил свидетелей, акт подписали. Гордеев проиграл. Но: Стрешнев, прочитав акт, не радовался. Сказал: „Мы выиграли эпизод, Фёдор Игнатьич. Гордеев сегодня злее, чем был неделю назад“. Это не купеческая логика, это стратегическая. Прежний Стрешнев после такой победы праздновал бы и обмывал в „Якоре“. Новый — считает потери на три хода вперёд.»