— «Декабрь. Фонари зажгли, двадцать восьмого — ёлка для детей нижнего города. Варвара пришла на торжество. Губернский удар отбили — лично голова повёз пакет в Казань, привёз расписку Долгушина. Сычёв, это уже не управа прежнего типа. Это что-то новое. Не знаю, как оно будет называться через двадцать лет, но чувствую — название найдут.»

Он закрыл третью тетрадь. Перебрал пальцами край переплёта.

— Павел Андреевич. Вы изменили управу. Я не думал, что это возможно за девять месяцев.

Я посмотрел на него. В глазах у Сычёва за пенсне стояло то выражение, которое я за десять месяцев от него получил один раз — в декабре после провокации Расторгуева. Это была профессиональная оценка, за которую в уездной России восемьсот восемьдесят первого года большой чиновник, тридцать лет просидевший в управе, не переплачивал ни одному из пяти голов, которых он при своей жизни видел.

Я сказал честно, что думал:

— Фёдор Игнатьич. Это не я изменил управу. Это управа изменила меня.

Он помолчал. Снял пенсне. Протёр их белым платком. Снова надел.

— Возможно, Павел Андреевич, оба правы. Я сорок лет знаю эту управу. До вас в ней тоже бывало хорошее. Но хорошее тогда было уделом каждого отдельного чиновника — протестовало, не сдавалось, работало честно. Теперь, впервые на моей памяти, хорошее — общая форма. Управа выдержала за этот год: провокацию, удар через Петербург, Гордеевское давление, личные испытания нескольких человек. И — не развалилась. Стала — другой. Прочнее.

— Я заметил в себе то же самое, Фёдор Игнатьич.

— Тогда мы с вами сходимся.

— Сходимся.

Мы немного помолчали. Сычёв отпил остывший чай.

— Павел Андреевич. В январе будет второй удар. Это мы с вами уже знаем от Долгушина.

— Знаем.

— Я завожу для него отдельную тетрадь. «Январь — февраль тысяча восемьсот восемьдесят второго — второй удар Гордеева».

— Заводите. Я к этому готов.

Он кивнул. Встал. Собрал свои тетради.

— Счастливой встречи года, Павел Андреевич.

— И вам, Фёдор Игнатьич.

Он ушёл.

В полдень я вышел на Соборную пройтись. Погода была спокойная — минус десять, без ветра, с мелким тонким снегом, не метельным.

По Соборной шли люди — Бережанск в последний день года жил обычной своей жизнью, но с заметной дополнительной хлопотливостью. Хозяйки спешили с корзинами из лавок. Приказчики развозили заказы по домам. Несколько уездных дворян в колких санях проезжали в центр — видимо, в гости на новогодние вечера. В двух местах на улице шла торговля с лотков: пироги-подсолнечники, мороженые пельмени, сушёная рыба.

У угла Торговой встретился Залесский. Он шёл в толстом пальто и видавшей виды серой шапке, с небольшим тюком в руке (видимо, возвращался с книжной лавки). Увидев меня, остановился.