'И одно последнее, папа. Скажу прямо, потому что если не скажу прямо, то струшу и не скажу никак.

Каким ты стал после болезни — я рада. Я тебя таким не помню до марта. И я не знаю, что именно с тобой произошло в ту лихорадку; но что бы это ни было, я благодарна. Ты — лучше. Лучше для меня, лучше для Николая, лучше для Бережанска, лучше для себя. Я не знаю, можно ли такое говорить отцу, но я шестнадцатый год в этом доме и имею право на суждение.

Не буду просить объяснений. Я тебя очень люблю, папа. Просто знай: я замечаю. И мне с новым папой лучше, чем со старым'.

И подпись — «твоя Анна, январь восемьсот восемьдесят второго».

Я сидел у стола, держал страницу в руках. Смотрел не в неё, а в угол комнаты, где на этажерке стояла фотография Елизаветы с Анной на коленях (Анне там лет шесть). Фотография была сделана в семьдесят первом году в Казани у Тихонова. Лицу Лизы — двадцать четыре года, и она смотрит в объектив с тем спокойным полусерьёзным выражением, которое у молодых матерей бывает, когда они не знают, что у них впереди.

Я налил себе ещё чая. Посидел с горячей чашкой.

Потом достал чистый лист почтовой бумаги и перо.

Написал письмо Анне в ответ. Не обдумывая долго — писал, как дышал.

'Анна.

Твоё письмо получил сегодня утром, второго января.

Благодарю тебя за тверские страницы. Николай Петрович Мохначёв, по всему, что ты пишешь, человек, с которым мне было бы интересно познакомиться лично. Пригласим всю их семью в Бережанск на Пасху (это было предложение Аграфены, я согласился; напиши Николаю Петровичу об этом, когда будет случай, но не настаивай, как захочет — так и будет).

О Менделееве — ты рассуждаешь взросло. В три секунды увидеть человека, который останется в истории на двести лет, — это редкое везение, и ты его распознала. У меня в жизни было, пожалуй, три таких коротких встречи, и я их помню до сих пор. Рассказ о них — при личной встрече, не в письме.

Теперь — о твоей последней странице.

Спасибо тебе, Анна, за то, что ты это написала. Отец в шестнадцать лет своей дочери редко получает такие письма, потому что в шестнадцать лет большинство дочерей боится говорить отцам такие вещи прямо. Ты не побоялась. Это значит — в твоих поступках больше мужества, чем в большинстве моих.

О том, что со мной произошло в ту лихорадку в конце февраля, я тебе сейчас сказать не могу, Анна. Не потому, что не хочу — потому, что не знаю, как это объяснить на русском языке так, чтобы это не прозвучало смешно. Если когда-нибудь найду слова, я тебе напишу. Сейчас скажу одно: со мной произошло то, что иногда бывает с людьми, которые долго делали не то. В какой-то момент им даётся шанс начать делать то. Этот шанс может прийти с болезнью, с тюрьмой, с потерей, с любым поворотом. Ко мне он пришёл с лихорадкой. Я не хотел его упускать.