Ты меня по старому папе почти не помнишь — ты была маленькой, когда он был в своём обычном виде, а когда умерла мама, папа и тогда уже стал слегка другим. Сейчас я, может быть, тот папа, которым мне было бы правильнее быть ещё пятнадцать лет назад. Поздно. Но всё-таки — лучше поздно, чем никогда. И я рад, что ты это видишь.

Николай тоже видит. Аграфена тоже видит. Серафим в Бережанске — тоже видит, и он единственный из них, кто сформулировал это вслух. Мне это, если честно, было даже важно, чтобы было сформулировано.

Ты в Петербурге пиши, Анна. По две страницы в неделю, если можешь. Это мне — лекарство от уездной тесноты. И не бойся говорить прямо; у нас с тобой теперь, видимо, будет такая переписка, в которой мы можем друг другу говорить прямо.

Папа.

2 января 1882 года, Бережанск'.

Я перечитал. Поправил одно слово. Запечатал конверт сургучом. Надписал: «В Петербург, пансион г-жи Лемешевой, шестая линия Васильевского острова, дом двадцать три, Анне Павловне Стрешневой».

Положил на угол стола — завтра отправит Прохор утром с почтой.

Посмотрел в окно.

На улице светало в сторону полудня. Снова пошёл лёгкий снег. Проехала тройка с колокольчиком (уездный дворянин по дороге в соседнее имение). Прошли две женщины с Жигулёвской (я узнал их по платкам — из тех, кто приходил на ёлку двадцать восьмого). Одна из них показала другой рукой в сторону моего дома, что-то сказала (видимо, о ёлке или о фонарях), обе мельком посмотрели в мою сторону, не зная, что я их вижу, — и пошли дальше, разговаривая.

Я подумал, что на Соборной улице Бережанска утром второго января тысяча восемьсот восемьдесят второго года было, наверное, человек пятьдесят одновременно в поле моего зрения — считая лошадей, саней, возниц, пешеходов, нескольких детей, выбегающих с Угловой. Все они были — живые люди, у каждого — своя история сегодняшнего утра, свой чай, свой разговор, свой план на остаток дня. Ни один из них не знал про меня того, что знал я сам про себя. Тот из них, который знал мою фамилию, думал о Стрешневе. Тот, который не знал, проходил мимо меня, как мимо любого другого уездного дома.

И это было — правильное устройство мира. Не надо было, чтобы каждый из них знал, что в доме на Соборной сидит человек из двадцать первого века. Надо было только, чтобы в этом доме сидел человек, который делает для города то, что нужно городу. И чтобы это совпадало — что человек делает то, что ему самому стало нужно.

В моё время я, Ракитин, тридцать восьми лет, работал на должности, которую я получил по карьерной логике. Дослужился. Умел это делать. Но не могу сказать, что это было — моё. Это было что-то среднее между обязанностью и привычкой.