Сел на скамью и сцепил руки на коленях.

В зале зашумели. Сразу, не по команде. Кто-то крякнул. Кто-то перекрестился. Пышкин повернулся к Зимовейкину и что-то прошептал.

Гордеев смотрел на Морозкина. Морозкин — в стол. Он не поднимал глаз на Гордеева, и это было частью удара: Тарас Лукич привык к тому, что на него смотрят. А тут человек бил фразой и не смотрел.

Я выждал шум. Тридцать секунд. Потом:

— Господа. Есть ли ещё выступающие?

Карташов попытался встать и сказать что-то про «традиции русского города», но Зимовейкин перебил с места: «Традиция русского города — чтобы на улице ночью не ломать ноги, Иван Макарыч». Смех. Это решило оставшиеся неопределившиеся голоса — не все, но достаточно.

— Господа, голосуем. Прошу встать тех, кто поддерживает проект уличного керосинового освещения.

Вставание началось волной: Морозкин первым, за ним Пышкин и Зимовейкин, потом трое средних купцов из моей недельной обработки (двое из них — те самые, что обещали подумать, и один, которого я вообще не обрабатывал, то есть работа Морозкина добавила мне голос), потом ещё и ещё. Сычёв считал.

— Шестнадцать, Павел Андреевич.

— Кто против?

Вставание короче: Гордеев, Белоголовов, Карташов, плюс двенадцать. Сычёв считал.

— Четырнадцать.

— Воздержавшиеся?

Никто не встал. Кубарев в думе не сидел — он был домовладелец, не гласный. Те, кого я ждал в «воздержавшихся», оказались или «за», или «против». Дума 1881 года не любила середины.

— Проект принят шестнадцатью голосами против четырнадцати. Господа, заседание закрыто. Работы по установке керосиновых фонарей начнутся до Николина дня. Благодарю всех.

Гордеев встал. Не сразу, секунд через пять. Медленно. Взял свой сюртук, который висел на спинке скамьи перед ним. Надел. Поправил. Не глянул ни на меня, ни на Морозкина. Повернулся и пошёл к выходу. Дверь за ним закрыл так, как человек, который точно знает, что дверь закрывать надо тихо, чтобы все заметили.

Морозкин подошёл ко мне, когда гласные начали расходиться.

— Поздравляю.

— Спасибо, Савва Парфёнович. Это только первый шаг.

— Первый и нужный.

— Вы — хорошо выступили.

Он помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Я тридцать четыре года ждал сказать это. Один раз. При публике. Сказал.

Повернулся. Пошёл. У дверей обернулся.

— Павел Андреевич. Тарас Лукич сегодня вышел молча. Я его двадцать лет знаю. Молча он выходит, когда замышляет. Готовьтесь.

Вышел.

Сычёв подошёл ко мне с протоколом. В протоколе стояло: шестнадцать за, четырнадцать против, воздержавшихся ноль. Акт заседания. Дело Бережанской городской думы номер сто семнадцатый за восемьдесят первый год.