— Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Передайте братьям Кац: встречаюсь с ними в субботу, седьмого, в кабинете. Готовьте договор. Три года, фиксированная цена.

— Будет сделано.

Тарас Лукич Гордеев вернулся в «Якорь» к двум часам пополудни и поднялся сразу в комнату наверху — ту, которую Кривцов держал запертой.

В комнате было всё, как он оставил два дня назад: стол, два стула, подсвечник с тремя свечами, бутылка кваса. Он сел. Взял стакан. Налил. Выпил. Поставил.

Кривцов вошёл через десять минут. Остановился у дверей.

— Тарас Лукич. Докладываю. Ревизия по трактирам — затихла. Губернская управа вернула дело на доследование, сроки большие. По освещению — я слышал, голосование…

— Шестнадцать–четырнадцать. Я там был, Кривцов.

— Виноват.

Молчание.

Гордеев сидел, глядя в стол. Свечи ещё не зажигали, в комнате было светло от окна, но окно выходило во двор, и света было мало. Он не глядел в окно. Он глядел в стол.

— Пётр когда возвращается?

— На этой неделе, Тарас Лукич. Письмо получил во вторник. Обещал быть в четверг или в пятницу.

— Хорошо.

Ещё молчание.

— Кривцов. Узнай, когда у Стрешнева открывается школа.

— Четырнадцатого октября, Тарас Лукич. Это все знают.

Гордеев поднял на него глаза. Медленно. Кривцов сглотнул.

— Знаю, что четырнадцатого, Кривцов. Узнай — как. Кого позвали. Из духовенства — кого. Из гласных — кого. Родителей учеников. Сколько детей. Какой порядок мероприятия, кто первым говорит, кто потом. Всё узнай. К четвергу.

— Хорошо, Тарас Лукич.

— И ещё. Пётр по приезде сразу ко мне. Не ужинать, не отдыхать. Ко мне.

— Передам.

Гордеев кивнул. Кривцов понял, что может идти, и пошёл.

После того как дверь закрылась, Гордеев сидел ещё минут десять. Потом достал из верхнего ящика стола тонкую папку, которую никогда никому не показывал и в которой у него хранились записи, собранные им о городском голове Стрешневе за последние полгода. В папке лежали листы разных почерков — донесения его людей, выписки из бумаг, заметки, на которые он обратил внимание в разговорах. Они были разложены в хронологическом порядке. Тарас Лукич перелистывал их медленно, останавливаясь на некоторых.

Потом закрыл папку. Убрал в ящик. Запер.

Задул свечи (их никто не зажигал, но он привычным движением провёл рукой над тем местом, где они стояли, как задувают в темноте).

Встал. Вышел.

Братья Кац приехали в субботу седьмого октября, в восемь утра. Они остановились у Климова, на постоялом дворе, и пришли в управу в десять. Сычёв провёл их в кабинет. Я поднялся навстречу.

— Соломон Исаакович, Натан Исаакович. Добро пожаловать.