— Перелет! — выкрикнул кто-то из офицеров, и в его голосе уже не чувствовался скепсис, — скорее бодрая готовность «вписаться» в происходящие на его глазах испытания.

— Угол меньше! — скомандовал я.

Вторую ракету зарядили быстрее. Я лично проверил угол наклона. Снова команда «огонь», дикий рев, и огненная стрела вновь прочертила небо дымным следом. На этот раз она летела ниже, быстрее. Удар пришелся точно в основание холма, шагах в тридцати от дерева-мишени. Взрыв был таким мощным, что несчастное дерево покачнулось, теряя сучья с одной стороны.

По рядам наших каторжан пронесся восторженный, хриплый рев. Офицеры оживленно обменивались впечатлениями, не стесняясь самых сильных эпитетов. Даже Гурко, опытный вояка, смотрел то на ракетный станок, то на дымящуюся вдали воронку с выражением мрачного уважения. Монголы, поднявшись с земли, теперь смотрели на нас не с любопытством, а с суеверным, почти религиозным ужасом.

— Скобелев! Взять двоих казаков, промерить дистанцию шагами! — приказал я.

Молодой корнет, сияя от восторга, вскочил на коня и понесся исполнять приказ.

Через полчаса он вернулся.

— Тысяча семьсот двадцать шагов, ваше высокоблагородие! Ровно!

Я удовлетворенно кивнул. Конечно, это было далеко до изящных, очень точных и дальнойбойных ракет генерала Константинова, бивших на три, а то и на четыре тысячи шагов. Мои изделия были грубыми, кустарными, их точность оставляла желать лучшего. Но для цинских войск, вооруженных в лучшем случае гладкоствольными пушками и фитильными ружьями, это было грозное оружие, способное сеять не только смерть, но и панический, парализующий ужас. А мне пока не нужно было ничего другого.

И пусть я не добился союза с местным князем, зато создал тридцать, неоспоримых аргументов в будущем споре. А сколько их еще будет! И пусть мы все еще одни в этой враждебной земле, но одиночество наше стало вооруженным и очень, очень опасным.

* * *

Прошла неделя лихорадочной работы в лагере и глухого, томительного ожидания. Мои приказы выполнялись с безукоризненной точностью. Пржевальский с Ханом и казаками растворились где-то на юго-востоке, и я ждал от них вестей. Наш лагерь превратился в маленький, бурлящий муравейник, чужеродный и непонятный этой древней степи. Дым из кузницы смешивался с дымом походных кухонь, над плацем не утихали команды Баранова, а у склада росла аккуратная горка ящиков с готовыми ракетами.

Экономическая экспансия тоже приносила плоды. Слух о щедром урусском нойоне, платящем золотом, разлетелся по улусам. Каждый день к лагерю подходили караваны: монголы приводили на продажу двугорбых, невозмутимых верблюдов, привозили тяжелые, скрипучие телеги на огромных деревянных колесах. Я скупал все, решая проблему распутицы. В общем, наш обоз удалось переоснастить с розвальней на повозки и вьючных верблюдов. А вот добровольцев, увы, не было.