— Будет исполнено, ваше благородие, — четко ответил он.

Наутро, взяв заводных коней, я, Скобелев, три казака, и десяток монголов с Найдан-ваном во главе выехали на разведку. Хан сопровождал нас в качестве переводчика.

Степь расцвела. Всего две неделя отделила этот день от того, когда мы впервые пересекли границу. Но за это время степь разительно преобразилась, буквально проснувшись от зимней спячки. Унылый бурый цвет прошлогодней травы сменился нежной, робкой, но уже повсеместной зеленью. Словно невидимый художник плеснул на холст акварелью. А поверх этой зелени по всем склонам холмов были разбросаны миллионы диких тюльпанов — алые, желтые, багровые, они горели в лучах восходящего солнца, как бесчисленные драгоценные камни.

Высоко в прозрачном, холодном небе, едва различимыми точками, медленно кружили грифы, вечные стражи степи, высматривающие свою добычу. Их спокойное, неспешное парение было постоянным напоминанием о том, что в этой красоте жизнь и смерть всегда ходят рядом.

Слева от нас по ходу движения, потревоженная стуком копыт, внезапно сорвалась с места и легкими, пружинистыми прыжками унеслась прочь стайка джейранов. А на самом горизонте, куда ни кинь взгляд, текли живые, зыбкие реки — огромные, многотысячные стада сайгаков двигались к новым пастбищам.

Я смотрел на это буйство жизни с каким-то странным, отстраненным чувством. Разум отмечал красоту, но сердце оставалось холодным. Для меня вся эта проснувшаяся степь была лишь операционным пространством, полем для будущей битвы, которое предстояло пересечь. А для Найдан-вана, ехавшего рядом, это была его земля, вернувшаяся к жизни. Он ехал молча, но в его спокойном, чуть прищуренном взгляде я читал глубокое, собственническое удовлетворение. Это была та самая цветущая степь, за право владеть которой он собирался пролить кровь.

* * *

Гребень холма открылся внезапно, будто невидимый страж распахнул ворота, и перед нами, затаившими дыхание, развернулся далекий Улясутай. Крепость, сотни лет вросшая в эту землю, сама была частью пейзажа — живой, дышащей, хранящей свои тайны. Она не стояла на вершине, громоздко возвышаясь над степью, нет, — она изгибалась, сливаясь с рельефом, подобно спящему дракону, укрытому в уютном провале между холмами.

Скобелев, наш главный по части разведки, проехавший не одну сотню верст в этой степи, казалось, тоже был удивлен. Я поднял к глазам бинокль, пытаясь постичь ее масштабы. Высокая, с изломами, стена, сложенная из грубых каменных глыб у основания, выше — из чередующихся слоев сырцового кирпича, глины и светлого известняка, то взмывала вверх, почти исчезая в каменных уступах, то заполняла собой расселины между скалами, будто единое целое. Похоже, мастера, оставившие здесь свой след, работали не со стройматериалами, а с самой сутью горы. Намного лучше, чем унылые, наспех возведенные стены китайских крепостей, возводимые на малых пространствах, гордые своей самодостаточностью. Здесь же было уважение к рельефу, к каждому изгибу.