Скобелев, стоявший рядом, едва заметно усмехнулся, но тут же поймал мой жесткий взгляд и снова стал серьезным.

— А теперь о простом, — я повернулся к офицерам. — Нарисованные пушки, господа, означают только одно: настоящих у них нет. Или так мало, что их прячут до последнего. Весь их расчет — на высоту стен, ружейный огонь и собственное мужество. При всем уважении, этого мало.

Я снова обратился к Найдан-вану, уже как к равному командиру.

— Они ждут, что мы полезем на стены днем. Они хотят видеть, как наши люди падают один за другим под их пулями. Они хотят утомить нас, заставить истечь кровью под этим солнцем. Мы сделаем иначе.

Я посмотрел на восток, где над вершинами далеких сопок уже начинала собираться синева.

— Мы ударим на рассвете. В час Тигра, когда ночная тьма гуще всего, а дозорные валятся с ног от усталости. Мы придем из темноты, когда их духи-охранники спят, а наши огненные драконы, наоборот, проснутся, чтобы приветствовать солнце.

Я говорил так витиевато специально для монголов. Крайне важно было, чтобы они увидели во мне не просто иноземного наемника, но вождя, который понимает язык и неба, и земли.

Хан перевел. Найдан-ван выслушал план, и я увидел, как его суровое лицо прояснилось. Этот замысел, сочетавший в себе и очевидную военную хитрость, и понятную ему мистическую логику, был тем, что он мог принять и разделить.

Он удовлетворенно кивнул.

— Духи тьмы помогут тем, кто сам не боится стать тьмой. Это хороший план.

Наш первый совместный совет был окончен. Двое гонцов, монгол и казак, тут же сорвались с места и полетели в сторону нашего основного лагеря, унося приказ: готовиться к ночному маршу и к бою на рассвете. Война началась.

Наш лагерь, еще вчера живший размеренной жизнью, превратился в бурлящий котел. Ночью, словно из-под земли, выросло войско Найдан-вана — сотни всадников, чьи низкорослые, лохматые кони заполнили всю долину. Это была не армия в моем понимании. Это была орда. Живописная, хаотичная, вооруженная всем, что могло рубить, колоть и стрелять — от старых дедовских сабель и луков до трофейных цинских мушкетов.

Они двигались не стройными колоннами, а огромной, гудящей массой, в центре которой реяло знамя. И это знамя сказало мне о Найдан-ване больше, чем все его слова. На ярко-красном, кровавом шелке был вышит черный знак «суувастик». У монголов этот древний символ вечной жизни обычно изображали на желтом поле покоя или на белом поле смерти. Но здесь, на красном шелке, он был вызовом, клятвой, что новый круг бытия будет рожден в огне и крови.