— Нет, не болит, — повторил я. — Даже удивительно. Умер я, что ли?

— Обойдётесь! — желчно отрезал дед. — Просто я ещё из ума не выжил, и людей лечить не разучился!

— Простите, — стало стыдно, я сообразил, что надо мной потрудился маг-медик. — Простите, просто не сразу понял, что со мной вообще произошло. Вы, похоже, настоящий кудесник.

— Ещё бы, — усмехнулся медик. — Николай Николаевич Пирогов, к вашим услугам!

Ого. Видать, дело было действительно швах, если папа раскошелился на главного Государева лекаря.

— Примите мою глубочайшую благодарность, Николай Николаевич, — произнёс я. — И заверения в несомненном почтении.

— За всё уплачено, — цинично пожал он плечами. — Впрочем, доброе слово и кошке приятно, а я всё-таки не кошка. Благодарю за тёплые слова, приятно иметь дело с воспитанным пациентом. Ну, будьте здоровы, не болейте, — кивнул и вышел.

Я встал, медленно прошёл по комнате — по своей комнате в отцовом доме, где всего-то полгода назад началась моя новая жизнь. Живой. Здоровый. Ничего не болит. Жрать хочется. Ура!

— Фёдор! — в комнату ворвался Алёшка. — Как ты меня напугал! Когда тебя убили, я думал, что и меня следом…

— Ты помнишь, как мы здесь оказались?

— Так нас Нафаня перенёс.

— А где же он?

— Не знаю. Я с тех пор его не видел и не слышал…

Отец как-то похудел. И, хотя моё выздоровление явно позитивно повлияло на его состояние и настроение, что-то надтреснуло, поломалось в этом всегда — ну, почти, — уравновешенном философе-сибарите.

Мы молча обнялись, и какое-то время так и стояли, обнявшись.

— Федь, ты это… Пока я жив, не умирай больше. Да, я всё помню, в том числе и то, что ты не тот Федя — и славно… Но ты — последняя надежда рода. Всё понял?

— Конечно.

— Родион! Родио-о-он! Мы готовы отобедать!

— Обед подан, ваши сиятельства!

И был обед — знаменитый ромодановский обед с мильоном перемен блюд, с такими шедеврами национальной кухни, о которых за пределами этого дома, боюсь, вообще никто не слышал. И было тепло и покойно. Домой в Ромодановское отец отправил меня на орловском курьере. На плече восседал невидимый домовой. К счастью, он тоже остался в живых.

* * *

— Инна, радость моя, как ты там?

— Нафаня, солнышко моё! Скучаю. Всё меня смотрят приборами разными, задают задачки, спрашивают, спрашивают… Зачем это нам?

— Так надо, любимая. Им нужно получить о нас полное представление — не то, что написано в документации, а то, что мы итоге собой представляем.

— А одно разве отличается от другого?

— Конечно. Иначе у нас до сих пор была бы гора братьев.

— Ох, как всё сложно-то…

— Это жизнь, малышка. Но слушай. Хочу поделиться с тобой наблюдением.