Но это всё теоретические умствования, а сейчас меня сильно беспокоила судьба Володи. На местную медицину рассчитывать не приходилось, уж коли самого Дубровского — пустоцвета, на минуточку — время от времени тягали сюда на инциденты. Только бы у опричников был свой медик! Только бы был…

Я бежал и думал: Охрана сплоховала, но хотя бы лечил он столько, сколько был в силах: маной Володю подпитывали. Круг «батареек» из местных и… и ещё кто-то. «Мы сделаем немного по-другому», — сказал тогда Нафаня, и он явно имел в виду не борисоглебских пустоцветов, управлять которыми просто не мог. Значит, это был тот самый загадочный «второй», с которым они мстили за погибших братьев. А второй ли? Прогнав по старой журналистской памяти все наши немногочисленные разговоры после возвращения, и собрав в кучку Нафанины оговорки, я нашел в себе силы ухмыльнуться:

— Значит, Иньес ему помочь не смогла.

— Но… Как? Как, мой добрый сеньор⁈ Я же про нее до сих пор вам ничего не говорил! — после некоторой паузы возопил домовой.

— Простая логика, дружище. Все твои многозначительные оговорки — когда ты хочешь сказать, но почему-то не можешь, наводят на мысль, что речь идёт о женщине. А среди имен, которые ты перечислял в час гибели своих братьев, женское было только одно.

— Каррамба! — потрясенно выдохнул лишенный большей части своего могущества магический гаджет.

Трактир «Дуплет в глухаря» внешне почти не изменился: окна в сервитуте, регулярно имеющем дело с пернатой хтонью, если и были, то исключительно птиценепроницаемые. Твари залетели через дверь — у входа четыре тела накрыты с головами. Внутри людно, на столах лежат пятеро, и одного из них, что лежал на столе в углу, я, увы, знаю. Володя еле дышал.

— Вы сможете что-нибудь сделать, сеньор? — тихонько спросил Нафаня.

— Увы, друг мой Хосе, — ответил я. — Мои познания в медицине ничтожны, а реконструировать с горем пополам я могу лишь мертвое тело — надеюсь, до такого мы не допустим.

Я взял друга за руку.

— Володя, это Фёдор. Давай-ка, дружище, держись за меня и никуда не уходи, — негромко произнес я.

От входа послышался шум. Подняв голову, увидел: в трактир ворвался опричник в полном боевом облачении. Очень фигуристый, надо сказать, опричник.

— С дороги! Где Дубровский⁈ — кричала на весь трактир корнет Лопухина.

— Он здесь, Мария Алексеевна, — подал голос я.

— Фёдор? Здравствуйте. Хорошо, что вы здесь, — откликнулась она, на ходу снимая шлем. — Как он?

— Тяжёлый.

Лопухина наклонилась над бессознательным Володей, и столько нежности и боли было в этом жесте, что я отвернулся.