— Тебе трудно об этом говорить?

— Пожалуй, всё-таки, нет: сеньора Долорес умерла от сердечного приступа, братья убиты, лаборатория уничтожена. Не считая Хосе, я одна на свете, и никому ничего не должна — тем более, в далёком Арагоне.

— Так что же необычного было в заказе сеньоры Долорес?

— В меня поместили всю её память, целиком. При всех многочисленных странностях, дурой эта дама не являлась и понимала, что время её на исходе. И организм, пусть и тщательнейше хранимый на протяжении жизни, уже начинал давать сбои. Насколько знаю, она вела с Лабораторией переговоры о создании нового тела. Ну, а память её поместили в меня.

— Память — и манеры, эмоции, привычки?

— Нет, сеньора. Как выяснилось опытным путём, перечисленное вами отдельно не фиксируется и трансплантации не подлежит.

— То есть, поправьте меня, если ошибаюсь, сегодня ко мне на службу нанялся самый мощный боевой маг Арагона за последние полтора века?

— Вы не ошибаетесь, сеньора. Уточню лишь, что после уничтожения лаборатории объёмы маны, которыми я могу оперировать в моменте, сильно упали, и вражескую армию движением пальца я в Преисподнюю не отправлю. Но, скажем, до батальона за раз — могу.

— До батальона⁈ Да чтоб меня подняло и шваркнуло! До батальона… Господи, за что? За что, а? Мне, младшему офицеру…

— Стоит ли убиваться, сеньора? Мы пока, вроде, боевых действий не ведём…

— То есть сегодня, во время инцидента, ты могла сбивать чёртовых птиц пачками?

— Могла. Но нет. Я подпитывала маной сеньора Дубровского, а маны у меня, как уже говорила, сейчас не слишком много. Кроме того, скажем, Хосе в плане её накопления может гораздо больше меня.

— Почему? Потому что ты девочка?

— Нет, — ответила домовая. — Воистину, удивительное предположение, моя добрая сеньора. Просто во мне сеньора Долорес, а её надо где-то хранить. Места нет.

Ну и многого другого я пока лишена, нужно учиться самой — но она вся теперь во мне, со всей её странной жизнью и чудовищными знаниями и умениями.

— Странной жизнью, говоришь… Ладно, Иньес. Детали вашей биографии поведаете мне как-нибудь потом, а пока скажите: какое ваше самое сильное впечатление, потрясение в жизни?

— Когда я поняла, что влюблена, — моментально ответила Иньес.

— Влюблена⁈

— Да, сеньора. Я была удивлена куда больше вашего, поскольку, увы, детально знаю, что собой представляю. Поэтому я была действительно потрясена.

— Дивны дела твои, Господи, — перекрестилась Лопухина, покачав головой. — гляди-ка, мы остановились.

Машину окружили несколько мужчин не слишком интеллектуального и однозначно недружелюбного вида. Шварц опустил стекло и с интересом ждал продолжения. Автомат Татаринова гном уже держал на коленях.