Я слушал их жалобы и видел возможность. Хаос после смерти Веретинского создал вакуум власти. Сабуров то ли был слишком слаб и нерешителен, то ли просто не имел возможности полноценно контролировать окраины княжества. Местная аристократия искала новую точку опоры, кого-то, кто даст реальную защиту, а не только собирает подати.

Моё предложение было простым. Формально — договоры о взаимопомощи и защите. Фактически — вассальная присяга. Они признают мой сюзеренитет, я обеспечиваю защиту от Бездушных. Никаких дополнительных поборов сверх десятины на содержание общей дружины. Взамен — отряды быстрого реагирования, обученные инструкторы для местных ополчений, оружие со скидкой из Угрюмых Арсеналов.

Воевода Карасёв первым поставил подпись под договором. За ним — Лисицын и Рожков. Боярин Мельников колебался два дня, но когда услышал, что соседи уже под моей защитой, тоже согласился. К концу недели у меня было четыре подписанных договора и ещё пять правителей в раздумьях.

Официально для Владимира это были всего лишь соглашения между соседями о взаимной поддержке. Но я-то понимал — это первые камни в фундаменте моего будущего княжества. Каждое новое поселение под моим крылом расширяло границы реальной власти Марки Угрюм. В какой-то момент эти договоры превратятся в нечто большее. Люди пойдут за тем, кто их защитил, а не за тем, кто только собирал налоги.

* * *

Вечером фон Штайнер наконец открыл дверь своей комнаты. Помощник архитектора явился в мой кабинет с коротким сообщением: «Пруссак просил передать, что готов представить проект». Я собрал всех, кого посчитал нужным: — Белозёрову, Василису, братьев Кудряшовых, старика Седакова, Зарецкого, Арсеньева, отца Макария и Черкасского. Мы разместились в просторной гостиной гостевого дома.

Архитектор вошёл последним. Семь дней затворничества оставили след — щёки впали, под глазами залегли тёмные круги, костюм висел мешком на похудевшей фигуре. Но глаза… В них горел огонь творца, завершившего главный труд. Я не сомневался, что загляни в его комнату, увижу настоящий хаос — чертежи покрывающие не только стол, но и пол, стены, даже подоконник. Эскизы, расчёты, схемы — сотни листов, исписанных мелким почерком.

— Господа, — начал фон Штайнер хрипловатым от долгого молчания голосом, — я создал не просто академию. Я создал город в городе.

Он развернул на столе огромный лист — генеральный план всего комплекса. Пятнадцать зданий, расположенных с немецкой педантичностью и римским величием. В центре — главный учебный корпус, массивное трёхэтажное здание с центральным залом под куполом. От него, как крылья, расходились четыре факультетских корпуса, соединённых крытыми галереями.