Я отметил ещё одно отличие от обычной нежити. Бездушные чаще всего безмолвны, и звук издают только те, в ком сохранились зачатки личности, как у Жнеца, или большая её часть, как у Кощея. Абсолют звучал так, что становилось ясно: с той стороны Грани его слышат, и сейчас он зовёт своих «друзей». Зов уходил вверх, в небо над Великими озёрами, и одновременно ушёл под землю, в направлении портала, который сейчас ощущался, как тёмный бездонный колодец.

— Отходим! — заорал Лавалле, сорвав голос. — Отходим, мать вашу! Живее!

Машины Бастиона тронулись с пробуксовкой. Лёд под колёсами скрипел, гравий летел из-под покрышек веером, и первые два внедорожника гарнизона выбрались на трассу, оставив за собой клочья примёрзшей резины. Кортеж нашей делегации стартовал следом. Машина со мной, в которой Федот разместил пленника на заднем сиденье, ушла со двора первой, Во вторую села Голицына с Сигурдом, а третья замыкала колонну, и в её кузове, под тентом, лежали тела двух гвардейцев и связанный учёный.

Отступление превращалось в бегство, и я не делал вид, что это нечто иное. Война только что перешла на новый уровень, в котором численность гарнизона не имела ни малейшего значения, а размышлять о том, какие именно ходы у меня остались, я собирался позже, в Детройте.

В машине я, наконец, перевёл свой взгляд на пленника. Он лежал на заднем сиденье, накрытый армейской курткой по плечи: худой человек лет тридцати, с длинными тёмными волосами и неровно остриженной бородой, в которой запутались крошки бетона, с ввалившимися щеками и закрытыми глазами. На горле его до сих пор находился аркалиевый ошейник.

Лицо узника я разглядывал пристально, заново скользя взглядом по каждой черте, и ни одной знакомой не нашёл. Это было разумно: тот, кого Соколовский выбрал жертвой ритуала, мог оказаться кем угодно — последним наследником вырезанного боярского рода, носителем уникального Таланта, ребёнком, украденным в Содружестве двадцать лет назад и выращенным в подвале, любым одарённым из глубокой провинции, попавшим в неудачное время в неудачное место. Каждая из этих версий совпадала с почерком Гильдии.

Раны на теле незнакомца действительно затягивались. Иглы и трубки ритуала вырвали при освобождении куски плоти, кровь шла обильно, я видел это собственными глазами в подвале, однако к моменту посадки в машину края уже сошлись, и мокрая красная кайма затянулась тонкой розовой плёнкой новой кожи. Я приподнял куртку у плеча. На месте глубокого прокола, который я застал в ритуальном зале, кожа выглядела моложе соседней, более гладкой, без волос. Тело при этом оставалось истощённым: рёбра проступали отчётливо, на ключицах кожа лежала почти прозрачным слоем, мышцы на руках были высушены, как у человека, проведшего год на четверти рациона.