Сказано было ровно и без запинки перед ней, которая обычно выдаёт человека, примеряющего на себя чужое имя. Я не смог определить по голосу, правда это или ложь. Зато на доли секунды по лицу собеседника прошла тень, быстрая и лёгкая, которая тут же исчезла.

Кое-что иное заставило меня моргнуть. Фамилия, известная любому, кто хоть раз листал русские летописи, прозвучала здесь, в салоне внедорожника посреди американских равнин, совершенно неожиданно.

— Пожарский, значит, — произнёс я, чуть откинувшись назад. — Из тех самых?

— Из тех самых, — подтвердил он без выражения. — Потомок Дмитрия Михайловича по прямой линии, в восемнадцатом колене. Последний.

Слово «последний» легло тяжко. Пленник произнёс его так, словно озвучил банальный факт, а не жалобу на тяжкую судьбу.

Я откинулся в кресле и посмотрел на него заново, отложив прежние оценки в сторону. Истощённый мужчина с аркалиевым ошейником на шее, в рваных обрывках одежды, с розовыми пятнами новой кожи на местах недавних ран, теперь назвал себя наследником одного из немногих русских родов, чьё имя пережило распад империи.

— Расскажи, — сказал я, устроившись удобнее, — как Пожарский оказался в Детройте.

Стефан долго молчал. Я видел, как он собирает в голове слова в кучу, готовя заново ту версию родовой истории, которую, вероятно, слышал в детстве и проверял позже по обрывкам доступных ему источников. Впервые за многие годы ему предстояло произнести всё это вслух, и тело его заметно напряглось перед первой фразой.

Потом он заговорил. Медленно, с паузами, в которых взгляд уходил куда-то мимо меня, к стенке машины или за окно, и возвращался обратно.

— Дмитрий Михайлович был одним из дворян, который пытался удержать страну от распада во время Смуты, — начал Стефан. — Во время Земского собора он призывал всех выбрать нового царя. Не вышло.

Он перевёл дыхание.

— Аристократы переругались, страна распалась на сотни княжеств, и к двадцатым годам семнадцатого века наши родовые земли, Стародубье, оказались зажаты между Речью Посполитой, Смоленском и Москвой. Голицыны воевали со всеми сразу. Дмитрий Михайлович к тому времени был уже немолод, — Стефан чуть качнул головой. — Обижен. Уверовал, что страна не соберётся обратно. И уехал.

— Куда? — спросил я.

— В Шведский Лесной Домен, — ответил он, и пальцы на одеяле слегка дрогнули. — Король Густав Второй принимал иностранную знать охотно, нужны были офицеры и придворные. Дмитрий Михайлович взял с собой сына Петра. Часть рода осталась в Стародубье, и что с ней, мы так никогда и не узнали.

За окном мелькнул перекрёсток, промелькнули фонари, и их свет прошёлся по лицу собеседника, на мгновение высветив ввалившиеся щёки и острые надбровные дуги.