Третьим пополнением стал контингент из Сан-Франциско. Три полевые медицинские группы, около полусотни целителей и алхимиков в белых плащах с эмблемой золотого кадуцея, и с ними один Архимагистр: мадам Юкико Ишикава. Невысокая японка лет пятидесяти с гладко зачёсанными чёрными волосами, собранными в узел на затылке, она двигалась с экономной точностью. В ней я сразу узнал человека, привыкшего работать в условиях, где каждая секунда на счету. Ишикава символически поклонилась мне, окинула взглядом зал, оценила выходы и расположение колонн и, не теряя времени, отдала своим людям приказ готовить к развёртыванию полевой госпиталь на выделенном им учатске.

В большом зале резиденции Хранительницы, превращённом в оперативный штаб, было не протолкнуться. Офицеры гарнизона, прибывшие командиры, целители, логисты, связисты: десятки людей перемещались между столами, склонялись над картами, переговаривались вполголоса. Я поочерёдно переговорил с каждым из прибывших, распределяя секторы обороны, уточняя численность и оснащение, согласовывая порядок смен и ротации. Обычная штабная работа, которую я делал тысячу раз в первой жизни и которая не стала проще от количества повторений.

Посреди этого управляемого хаоса произошло нечто, заставившее меня насторожиться.

Бьёрн Хольгерссон подошёл к Сигурду, молча снял со спины длинный свёрток, обмотанный кожей, и протянул моему другу с тёплой улыбке на бородам лице. Сигурд развернул кожу, и в его руках оказалась секира. Древнее оружие, старое настолько, что металл рукояти хранил патину веков, а на широком полукруглом лезвии змеились руны, давно вышедшие из употребления. Секира Хакона Одноглазого, прародителя рода Эрикссонов. Моего двоюродного дяди… Реликвия, которую конунг не доверил бы постороннему.

Сигурд принял оружие молча, сжав рукоять так, что побелели костяшки пальцев. Смысл отцовского послания был прозрачен: Эрик посылал не просто оружие, а мандат. «Ты бьёшься за весь род. Не посрами нашу честь».

Краем глаза я уловил движение в стороне. Стефан Пожарский стоял у дальней стены, привалившись плечом к колонне, и смотрел на секиру. Смотрел слишком пристально. Выражение его лица в этот момент было таким, какого я у него прежде не видел: не настороженность и не привычная угрюмая замкнутость, а нечто иное, похожее на боль, которую человек давно привык прятать и которая вдруг прорвалась наружу. Длилось это секунду, может быть, две, а потом Пожарский опустил взгляд и отвернулся.

Сигурд заметил чужой взгляд и коротко кивнул в знак приветствия, не придав значения. За Стефаном и не такое водилось: нелюдимый, странный, с манерами человека, отвыкшего от человеческой компании. Я отметил эпизод мысленно и двинулся дальше.