Так или иначе, если действовать быстро, можно было завершить подготовку и провести первый цикл до того, как князь доберётся до подвала Чёрного Вигвама. Вся арифметика сводилась к скорости.

— Маркиз, — произнёс Виссарион, прервав де Понтиака посреди фразы о стратегическом значении Сумеречной стали для их целей.

Де Понтиак замолчал, удивлённый грубостью собеседника. Тот обычно давал ему разглагольствовать всласть.

— Ваш перспективный партнёр, маркиз, — произнёс Виссарион тем ровным голосом, который люди, знавшие его давно, научились бояться больше крика, — это человек, который практически уничтожил мою организацию. Вы впустили в дом человека, который сожжёт его дотла, и показали ему, где стоят канистры с бензином.

Ренар побледнел. Бокал в его руке замер на полпути к столу, коньяк качнулся у стенок. Маркиз открыл рот, напоминая рыбу на прилавке.

— Я не… Виссарион, мне никто не сообщил…

— Разумеется, не сообщил, — перебил Соколовский. — Вы не спрашивали. Вы увидели Сумеречную сталь и перестали думать.

Де Понтиак поставил бокал на стол с негромким стуком и выпрямился в кресле, пытаясь восстановить достоинство.

— Что нам делать? — спросил он, и голос маркиза потерял всю прежнюю оживлённость.

— Вам — ничего, — Виссарион поднялся. — Продолжайте торговые переговоры, улыбайтесь, не меняйте поведения. Платонов не должен почувствовать, что его раскрыли. Если вы начнёте нервничать, юлить или избегать встреч, он поймёт мгновенно. Ведите себя так, словно этого разговора не было.

Собеседник кивнул, сглотнув.

— А вы?

— А я займусь тем, чтобы онопоздал , — Соколовский направился к двери, не оборачиваясь.

Он передал новые приказы Леону, после чего дошёл до камеры Объекта. Тот лежал в прежней позе: на спине, руки вдоль тела, лицо обращено к потолку. Соколовский смотрел на человека за стеклом и думал о том, что тело, лежащее на бетонном полу, несло в себе ответ, который Гильдия искала десятилетиями. Его клетки хранили формулы. Его страдания дадут человечеству оружие против Бездушных. Путь к этому оружию не будет ни быстрым, ни безболезненным, и чистотой здесь тоже не пахло. Плоды науки редко удавалась снять с дерева познания чистыми руками. Прорывы рождались из грязи, из крови и тяжёлых решений, которые нормальный человек не смог бы принять, не потеряв сон.

Вторая мысль пришла непрошеная, пробив заградительный барьер привычного самоконтроля.

Платонов, от которого он бежал через океан, но и этого оказалось недостаточно. Виссарион помнил презрение в голосе Платонова, когда тот назвал его жалким стариком, полвека тешившим самолюбие. Помнил, как этот щенок походя раздавил достоинство троих членов совета, перечислив их пороки вслух с брезгливостью человека, описывающего насекомых. Помнил короткий злой смех и слова о верёвке и дереве, произнесённые с тихой убеждённостью палача, которому не нужен приговор суда. Виссарион помнилвсё это и не мог забыть собственное бешенство, когда ему пришлось обрушить десятиэтажное здание, чтобы выйти из боя, потому что убить Платонова так и не получилось. Если этот человек доберётся до подвала Чёрного Вигвама, он уничтожит последнее, что осталось у Гильдии, и тогда полвека жертв, чужих и собственных, превратятся в бессмыслицу.