— Случалось, — обронил Синеус и развивать тему не стал.

Он вернул разговор к делу, и тут старый служака насторожился по-настоящему. Спрашивал барон не «во сколько мне это станет» и не «когда будет готово», как допытывается всякий присланный сверху начальник. Его занимало другое: чем станут кормить новобранцев и не гниёт ли крупа по интендантским складам, не дойдя до котла; в какой амуниции людям спать под открытым небом и не лопается ли через месяц подошва на казённом сапоге. Допытывался он и про ротацию — сколько боец высидит на самой кромке Пограничья, прежде чем его сменят, и кто вообще считает, на каком месяце у патрульного начинают подрагивать руки от нескончаемого ожидания, что из тумана полезет мертвечина.

— А вот это ваше выгорание… — протянул он. — Тут вы в самый корень глядите. Я наверх сколько докладных извёл: передержишь человека на границе сверх срока, и он сломается. Один деревенеет, смотрит сквозь тебя и команд не слышит. А другой в одну прекрасную ночь руки на себя наложит, и поминай как звали. В Менчаково я по своим чуть всю обойму не выпустил, когда Кощей навёл на нас морок. По своим, барон. Перебили бы друг друга в темноте, ядрёна-вошь! А мне сверху одно: «Где я тебе людей на смену возьму, Кузьмич?»

Синеус мысленно усмехнулся. Вопрос «где взять людей на смену» не менялся, должно быть, с тех пор, как человечество обзавелось первым копьём и тут же кем-то, кому было жалко на это копьё денег.

— Четыре месяца на кромке — и в тыл, отдыхать и доучиваться, без поблажек, — отрезал Синеус. — Тут не до жалости, тут голый расчёт. Боец, которого не сменили вовремя, обходится тебе дороже, чем врагу.

Панкратов после этого брякнул: интенданты, мол, беда отдельная и вечная. Покуда есть армия, в ней будут воровать жратву и патроны.

— Во-во. Интендант, у которого мука не пропадает, Кузьмич, либо святой, либо просто ещё не нашёл у склада заднюю дверь, — заметил Синеус, и старик впервые за вечер коротко хохотнул.

Дальше разговор свернул к иной теме.

— Единый порядок, — сказал Синеус, постукивая неизменной монеткой по краю карты. — Сигналы рукой и голосом — одни на все полки. Перебросили бойца из Костромы к муромцам, а он команду понимает с полуслова, без переучивания. Сейчас как?

— А никак, — кисло отозвался Ефрем Кузьмич. — В каждом полку своя азбука. Сведёшь два полка в одном бою — десятник десятнику что глухонемой: орут, руками машут, а толку ноль.

— Значит, сводим к одной азбуке. И снаряжение под единый образец, чтобы патрон из костромского подсумка влезал в муромский автомат, а пробитый доспех латали инструментами из общего ящика, не подгоняя под каждый полк заново.