У него тоже?..

Через неделю Гордей собрался на очередную церемонию. Сказал, что вернётся к среде. Не вернулся. Не было его и в четверг, и в пятницу. Прасковья извелась, обзвонила знакомых, дошла до того, что хотела бежать в полицию, но вспомнила про «ни-ко-му» и осеклась.

Он вернулся на четвёртый день, под вечер. Точнее, вернулся кто-то, безупречно похожий на её мужа, но вовсе не он.

На пороге как будто бы стоял Гордей Саввич, в той же одежде, с той же бородой, и снимал сапоги, как снимал тысячу раз. Двадцать лет она вбивала в него привычку обмётать их о половик, прежде чем ступить на чистый пол, и, выходит, вбила накрепко: даже то, что вернулось вместо мужа, ноги вытерло. Только глаза у него были стеклянные. Двигался он чуть медленнее, чем прежде, будто между желанием и движением вставала лишняя секунда. Говорил привычные слова: про дорогу, про усталость, про то, что соскучился, но интонация была плоская, равнодушная, как у человека, читающего вслух заученный текст.

Он обнял жену, и руки его сквозь платье ощущались ледяными, словно он простоял на морозе без рукавиц весь день. Муж улыбнулся ей. Губы растянулись правильно, обнажили зубы, но улыбка не дошла до глаз. Те остались мёртвыми, без той тёплой искры, по которой она узнавала Гордея в любой толпе. Такие глаза она видела однажды у мертвеца на отпевании, и тогда они напугали её до дрожи, а теперь смотрели на неё с лица, которое она любила.

Прасковья накормила его, уложила, с дрожью легла рядом. Среди ночи проснулась оттого, что место рядом было пустым и холодным.

Из-под двери кабинета пробивался свет свечи. И ещё оттуда шёл звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Шёпот. Многоголосый шёпот на том самом чужом языке из записной книжки, будто за тонкой дверью говорили разом несколько человек, хотя в доме, кроме них двоих, не было ни души.

Прасковья поднялась, прошла босиком по холодным половицам и остановилась у двери, не решаясь её толкнуть. Шёпот оборвался. Разом, на полуслове, словно кто-то зажал ладонью десяток ртов. Наступила тишина, такая плотная, что Прасковья слышала собственное сердце. А потом из-за двери раздался голос мужа. Нормальный, тёплый, тот самый, который она знала двадцать лет.

— Ложись спать, дорогая. Всё хорошо.

Она постояла ещё мгновение, повернулась и вернулась в постель. Натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Сон не шёл. Она лежала в темноте и знала всем своим существом, что всё совсем не хорошо. Только не могла подобрать слов, чтобы назвать, что именно стряслось с её домом и с её мужем. Для такого слов вообще не придумали.