По ночам муж стал просыпаться. Поднимался тихо, чтобы не разбудить, уходил в кабинет и сидел там при одной свече до рассвета. Прасковья как-то заглянула украдкой и увидела на его столе раскрытую записную книжку, исписанную чужими знаками. Спирали, вписанные одна в другую, без конца и начала, и рядом слова на языке, которого она не знала и который не походил ни на немецкий, ни на польский, ни на что слышанное ею за пятьдесят лет жизни. Гордей сидел над книжкой, шевеля губами, и не заметил её в дверях.

А потом она увидела ладонь.

Случилось это буднично, за столом, когда муж потянулся за солонкой и рукав задрался. На правом запястье, том самой, которую когда-то стягивала тугая повязка, темнел рубец. Не порез и не ожог от печной заслонки, какие случаются у любого хозяина. Ровная спираль, выжженная под кожей, янтарно-красная, словно в глубине тлел уголёк, не желавший гаснуть. Прасковья засмотрелась на неё дольше, чем следовало, и Гордей перехватил её взгляд. Медленно опустил руку, пряча отметину. Лицо у него в этот миг было не злое, а испуганное. Так пугается человек, которого застали за чем-то запретным.

Вечером она всё-таки решилась.

— Гордей, — нервно начала она, собирая со стола, — что у тебя на руке? И не говори мне эту чушь про гвоздь, я тебя двадцать лет как облупленного знаю!

Муж не поднял глаз от чашки.

— Это мужские дела, Прасковья, — выговорил он ровно, чужим голосом. — Ты не поймёшь. Не лезь.

Прежде он так с ней не разговаривал. За двадцать лет под одной крышей между ними не выросло ни единой стены, сквозь которую не пробились бы ни ласка, ни ссора. Теперь стена встала разом, гладкая и глухая, и Прасковья поняла, что биться в неё бесполезно.

Она пошла к Кондрату Лукичу, давнему приятелю мужа, который состоял в том же обществе и не раз сиживал у них за столом. Застала его в лавке, отозвала в сторонку, рассказала про бессонницу, про мясо, про спираль на ладони. Кондрат сперва отшутился, замахал руками, дескать, бабьи страхи, у Гордея печень пошаливает, оттого и мясо не идёт. Шутил он, однако, всё неувереннее, а к концу разговора и вовсе посерьёзнел. Наклонился к ней близко и заговорил тихо, почти не разжимая губ.

— Прасковья, послушай меня один раз. Не копай. Серьёзно тебе говорю. Забудь, что видела этот шрам. И никому не рассказывай. Ни-ко-му. Ни попу, ни соседке, ни дочери. Поняла?

Это не было угрозой. Угрозу Прасковья распознала бы, на своём веку наслушалась. Это был страх, такой же, какой плеснул в глазах у мужа над солонкой. И, договаривая, Кондрат Лукич машинально прижал свою правую руку к боку, точь-в-точь как Гордей. Прасковья глянула на чужое запястье, и под сердцем у неё похолодело.