* * *

В Гаврилов Посад я заехал между двумя другими делами, и встретил меня уже привычный подземный гул работающего Бастиона.

Максим Арсеньев, технический директор производства, провёл меня по верхним цехам, разложив на ходу сводку. Линии шли ровно, без простоев, по всем трём направлениям, ради которых мы вообще ввязались в эту затею: лекарства, лабораторное оборудование и усиление бойцов. Я слушал внимательно, потому что цифры были хорошие, а к хорошим цифрам у меня выработалась здоровая подозрительность.

Главное, впрочем, Арсеньев изложил чисто. Александр Зарецкий, наш главный технолог, отладил процедуру усиления для чужеземных бойцов, что присылали к нам правители со всего света, до состояния часового механизма. Чужаки проходили курс, возвращались домой втрое сильнее, чем уезжали, потерь не было ни одной. Правители, по словам Максима, не верили своим глазам, получая обратно гвардейцев, которых отдавали нам обычными людьми. Майор Веремеев со своей стороны навёл такой порядок, что ни один заезжий боец не совал нос дальше отведённого ему крыла, не шнырял по техническим уровням и не подходил к местам, куда подходить не следовало. Иными словами, всё работало отменно.

— Стало быть, жалоб у тебя ко мне нет, — подытожил я, когда мы вышли из цеха в коридор, где можно было говорить, не перекрикивая станки.

— Никаких, Ваша Светлость. — Арсеньев замялся, потёр шею, и я отметил эту заминку, потому что человек он был не из тех, кто мнётся. — Есть, правда, одно… не жалоба, а так. Один из наших минских технарей, из тех, кого вы из подвалов вытащили, всё ходит и просит о встрече с вами. Уши мне прожужжал. Говорит, идея у него. Большая, говорит, идея. — Арсеньев пожал плечами, — мне не рассказывает. У нас тут после подвалов половина с большими идеями ходит. Но этот хоть моется и спит по ночам, стало быть, может, в его идее что-то и есть.

Большая идея от человека, которого четыре года продержали в подвалах Бастиона. Это могло оказаться чем угодно, от глупой блажи до самородного золота. Я давно усвоил, что отмахиваться от таких не стоит. Иные из лучших моих находок начинались ровно с такой вот заминки подчинённого.

— Веди, — сказал я.

Человека, которого привёл Арсеньев, я узнал почти сразу. Манфред Фишер, помогавший монтировать и калибровать генератор моего Бастиона. Невысокий, сутулый, он вошёл боком, будто извиняясь за то, что занимает место, и смотрел не на меня, а вниз — на собственные руки, на пол, на стол. Очки с толстыми стёклами увеличивали глаза. Пальцы пестрели вечными чернильными пятнами, которые не отмываются у тех, кто всю жизнь чертит. Редкие светлые волосы он аккуратно зачесал набок.