Н-да… Дайте умному человеку подвал, чернила и четыре года одиночества, и он либо тронется умом, либо изобретёт железную дорогу. Фишер, судя по чертежам, успел отчасти и то и другое.

Слушая его, я думал вовсе не про окупаемость.

Я думал про человека, у которого отняли годы, заперли под землёй и едва не отняли последнее, что у него оставалось, — жену и дочь. И всё это время он чертил поезда: в подвале, при скверном свете, в стол, без малейшей надежды, что кто-нибудь однажды развернёт эти листы и охватит разумом задуманное. Поезда держали его на плаву, когда держаться было больше не за что. Я смотрел на чертёж и видел транспорт. Он, выводя те же самые линии, мечтал о чуде, которое увековечит его имя и принесёт огромную пользу людям.

А потом во мне умолкло человеческое и заговорило государево. Трамваи в Московском Бастионе я видел своими глазами, эти обтекаемые серебристые вагоны на рельсах под проводами; видел и вагонетки в собственной шахте, да только смотрел на то и на другое как на дело привычное, не давая себе труда свести их в одно. А тут сутулый рижанин разложил ту же мысль, доведённую до её логического конца, и я разом охватил весь размах.

И первым делом я понял, почему до сих пор не легло ни одной такой железной нитки. Додумывались до неё, как и сказал Манфред, многие. Беда была не в скудости ума, а в том, что под всяким, кто примеривался всерьёз, разверзалась одна и та же яма.

Раздробленность земель, на которую напирал Фишер, была лишь верхним уровнем этой ямы. Ни один купец в здравом уме не закопает состояние в полотно, чья окупаемость висит на настроении пятерых правителей разом: нынче сосед пропустил твой состав, назавтра задрал пошлину втрое или запер межу из-за пустяковой обиды. Пять князей не сговорятся, который нынче час, а тут от них требовалось столковаться о ширине колеи. Это рижанин понимал и со своего чертёжного табурета.

А глубже шло то, что открывается лишь сверху, с престола, и чего ему было не разглядеть. Безопасность добивала остальное: Бездушные разносят всё, что не охраняется, и разбитую грунтовку приведёшь в порядок за день, а рельсовый путь — вряд ли. Караулить пришлось бы каждый километр, и охрана путей встала бы дороже их самих.

Поверх лёг страх: тракты между княжествами держат в гнили не по лени, многие правители нарочно не дают им просохнуть, чтобы вражье войско вязло в распутице, ведь железная дорога перебросит чужие полки к столице за считаные часы. Расчёт по-своему здравый. Войско в распутице и впрямь увязнет, спору нет, а с ним увязнут хлеб, почта, лекарь и сам стратег, едущий на минеральные воды, о чём военные трактаты деликатно помалкивают.