Василиса с Сигурдом устроились через пару мест от нас. Швед положил руку на спинку стула Голицыной, давая понять всем остальным, что на эту девушку не стоит даже смотреть, не то что флиртовать. Княжна порозовела, в зелёных глазах мелькнул задорный блеск.

Федот сидел с гвардейцами в дальнем конце, и держался он с достоинством, которое одинаково годится и для парадного обеда и для тризны, потому что среди его людей двоих недоставало, и пустые места бросались в глаза громче любых речей. Хольгерссон расположился рядом с Эстлундом. Два северянина уже обменивались фляжками, и судя по запаху, содержимое к детройтскому кофе отношения не имело.

Арбитры заняли отдельную секцию, но граница просуществовала минут десять. Токугава пересела к гвардейцам Федота, и оттуда покатился её звонкий голос, скачущий с темы на тему со скоростью, от которой собеседники не успевали моргать.

— А вот у нас в Хэйан-кё молнию ловят в бамбуковые стержни! — долетело от неё через полстола. — Нет, серьёзно! Бамбук, если его правильно обработать…

— Госпожа Токугава, а правда, что вы можете убить человека рукопожатием? — встрял кто-то из гвардейцев.

— Только если он мне не нравится! — хохотнула она.

Уртадо подсел к шведу и норвежцу, с ходу принявшись задирать второго.

— Торвальд, ты же клялся, что если я переживу этот рейд, научишь меня воздушной магии.

Норвежец гулко хмыкнул.

— Я обещал тебе налить, а ты перепутал. Склероз, наверное.

— Я тебя моложе на лет на пятнадцать.

— Тем хуже для тебя: старческий маразм в таком возрасте.

Аль-Хаттаб, как водится, отсел в сторону. Чашка чая, мелкие глотки, прикрытые веки. Вокруг него могли палить из пушек, а бритая голова не дрогнула бы, покуда чай не допит.

Фон Герсдорф, игнорируя всех, выложила протез на стол, согнула-разогнула пальцы, согнула снова, ковырнула ногтём вилку, подвигала ею и удовлетворённо хмыкнула. Баронессу потеря руки, похоже, занимала скорее технически, чем эмоционально, и глядя, как она гоняет вилку по скатерти механическими пальцами, я проникся к маго-техникам из Сан-Франциско уважением, какое обычно приберегаю для хороших оружейников.

Тосты начались незамедлительно: за мёртвых, за живых, за стены, которые устояли, и за те, что нет. Кто-то поднимал бокал за Детройт, кто-то за дорогу домой, Бьёрн предложил выпить за удачу и немедленно затянул застольную, а Торвальд и Гуннар подхватили таким басищем, что на столе загремела посуда. Через час зал потонул в гвалте: десятки голосов вперемешку, спиртное лилось, и граница между Арбитрами, местными и нашими растаяла окончательно.