Флаконы стояли в первом ряду, у самого стекла, выставленные лицом к покупателю. Их было много. Возле них лежала картонка с ценой, выведенной от руки крупно, без всякого стеснения.
Полвека Гильдия давила таких людей, как создатель этого лекарства: бумагами, судами, долговыми ямами, тихим словом нужному кредитору, и всё ради одного, чтобы никто на свете не смел лечить за деньги помимо неё. Соколовский с Шереметьевым лежали теперь в земле. Гильдии, ради которой оба они это проделывали, не осталось нигде, кроме как в обвинительных заключениях.
А лекарство стояло на полке в Астрахани и стоило двадцать копеек.
— Господин желает ещё чего-нибудь? — аптекарь обернулся с каплями в руке. — Могу предложить тот самый Чистель. Берут отменно.
Скуратов-Бельский с кислой миной заплатил за капли, поблагодарил и вышел на улицу.
Глава 17
Приёмную князя Долгорукова обставили с расчётом на то, чтобы ждать в ней было неудобно. Нечего всяким ненужным просителями часами протирать здесь штаны. Стулья здесь стояли жёсткие, с прямыми спинками, обитые вытертым штофом: на таком не откинешься и не задремлешь, а через час начинаешь понимать, насколько тебя тут ценят.
Часы в углу отбивали время громко, обстоятельно и с явным удовольствием. За высокими окнами сеял ноябрьский град, по стеклу били крупные фрагменты льда, и в этом сером свете любой посетитель выглядел жалким просителем.
От мысли, что именно так воспринимают его… ЕГО!.. граф Меншиков едва не кипел, сидя у стены и смотря на дверь.
В эту дверь он входил без стука с того дня, как принял дело отца.
Ступал он в неё, когда рязанская казна жадно кормилась с его транзита, когда князь искал у него денег на дорожные подряды и находил, когда конвои Меншикова оставались единственной ниткой между Рязанью и соседями, и всякий в этом дворце отлично понимал, во что городу встанет неделя без неё. Секретарь в те годы вскакивал и летел докладывать, не дожидаясь, пока гость доберётся до середины ковра.
Сегодня секретарь неторопливо водил ручкой по листу бумаги и головы не поднимал. Часы успели отбить вторую четверть.
Внутри у графа всё кипело, и кипело давно, с той самой минуты, как он переступил порог. Хотелось встать, подойти к конторке и спросить писаря, знает ли он вообще, кто перед ним сидит, а ещё лучше грохнуть кулаком по столешнице так, чтобы подпрыгнула чашка с кофе и в этом доме наконец услышали его голос.
Он сидел смирно, положив ладони на колени, и разглядывал носки собственных ботинок.
За дверью оставался последний щит. Другого взять было негде.
Щит этот ему выковали накануне, в конторе адвоката за закрытыми ставнями.