Я отвернулся от окна в Ракитном, за которым над черепичными крышами нехотя занимался серый рассвет, и поймал взгляд Гаврилы у двери.
— Где княгиня?
— У детей, Прохор Игнатьевич. Так и не прилегла.
Разговор предстоял из тех, что мечом не разрубишь, а тянуть с ним было решительно некуда. Я одёрнул пиджак и зашагал к ней.
Глава 4
Светлана сидела на стуле между двумя детскими кроватями. В сером свете, что цедился сквозь неплотно сдвинутые шторы, я разглядел синеву у неё под глазами: за ночь она так и не прилегла. Малыши наконец уснули. Девочка уткнулась в подушку, мальчик свернулся поверх одеяла и во сне комкал в кулаке край материнской шали. Комната вокруг них дышала чужим достатком: лепнина по потолку, тяжёлые гардины, горы игрушек на полке. На скрип двери Светлана не обернулась, и только спина её чуть напряглась.
Я бы предпочёл сейчас встретить атаку вражеской конницы. В бою всё было просто, и я знал, как действовать. Здесь от клинка не было проку. Передо мной стояла крепость из одного-единственного человека, а ворота такой крепости открывались только изнутри. В наш первый разговор она, сама того не заметив, разобрала всю здешнюю знать по косточкам, и я тогда увидел не сломанную горем даму, а игрока, что молча наблюдал за чужой партией. Оставалось усадить этого игрока за стол.
Садиться у кроваток я не стал.
— Выйдем на пару слов, — сказал я тихо. — Не будем их тревожить.
Светлана поняла без слов. Она поднялась, притворила за нами дверь в детскую, оставив щель, и в соседней комнате села так, чтобы видеть сквозь неё спящих.
— Я понимаю, что сейчас вам не до меня, и не пришёл бы попусту, — начал я негромко. — Однако дело не терпит отлагательств, а честнее всего изложить его прямо. Я предлагаю вам принять участие в выборах и занять белгородский трон.
Светлана медленно повернула голову. В первый миг она смотрела на меня так, будто не расслышала. Потом смысл сказанного добрался до неё, и я увидел, как дрогнул уголок её рта.
— Я?.. — её голос упал почти до шёпота. — Эти выборы для того и затеяны, чтобы трон ушёл от нашего рода навсегда, Прохор Игнатьевич. Меня там никто и в расчёт не возьмёт. Я столько лет была тенью в этом доме и не правила ни единого дня. Да меня сожрут на первом же совете.
— Подавятся, — отрезал я. — Прослежу, чтобы вы им оказались не по зубам.
Она покосилась на приоткрытую дверь и заговорила ещё тише, будто боялась разбудить детей за ней.
— Я не хочу, Прохор Игнатьевич. Дайте мне укрытие. Любой угол, чужое имя. Я заберу младших и доживу тихо, без всего этого. Мне не нужна власть и влияние, я не гонюсь за богатством.