Габсбург при слове «пятнадцать» поймал себя на тоскливой мысли, что из этих пятнадцати он заранее ненавидит все, включая те, что придётся выдумывать самому.
— А в этом и вся прелесть, друг мой, — в дальнейшем разговоре по магофону ронял слова Хильдеберт мягко, почти ласково. — Явится Платонов в Новгород — запрём его в зале на всю ночь под протокол, не явится, так подмахнёт себе приговор сам, заочно, только собери кворум. Перед которой из двух дверей его ни поставь, комната за ней одна.
Альбрехт допил коньяк и буркнул, что из двух дверей выбрал бы ту, что потяжелее и с засовом снаружи.
— Одного не пойму, Хильдеберт. Где совет Бастионов, и где этот Белгород. С чего мелкая грызня за трон очередного княжества встала по важности вровень с Новгородом? Мальчишка же плюнет на выборы и отправится спокойно на совет…
Меровинг только этого вопроса и ждал, не упустив возможность покрасоваться интеллектом на фоне соперника.
— А она и не встала вровень, друг мой. Плевать на Белгород, он нам без надобности. Важно другое. Чтобы Платонов ввязался в драку за него, а вернее, чтобы ввязались его люди. В нужную ночь достаточно их спровоцировать, и доблестные «преторианцы» Платонова, — француз усмехнулся, — непременно ударят. Иначе они не умеют. Вот эта кровь и станет нашим главным доводом. Совету не придётся верить нам на слово, что угрюмский князь опасен и не знает удержу. Остальные правители увидят это сами, получив свежие донесения в ту же ночь. И даже самые осторожные качнутся к идее активации Арбитров из страха перед ним.
Габсбург что-то проворчал на тему того, что все хитроумные интриги видал он в гробу. Трубки положили в полном благодушии. И каждый уносил с собой оптимизм, ожидая падения врага.
Глава 12
Зал Боярской думы вычистили к утру до парадного блеска, как фамильный сервиз, который достают из буфета раз в поколение. У дальней стены поставили стол под зелёным сукном; на сукне лежал реестр в тёмной коже, рядом высилась урна старого литья с городским гербом на выпуклом боку. За столом разместилась счётная тройка, утверждённая ещё на той неделе из числа высокопоставленных чиновников княжеской канцелярии. Подбирали её по единственному надёжному принципу: каждый из троих не должен был доверять двум остальным. На взаимном недоверии в Содружестве держались все важные дела. Сидели трое смирно, глядели каждый в свой угол и друг на друга старались не смотреть.
Из резиденции Светлана выехала утром, поцеловав спящих детей. Город за окном машины жил обычным утром: дворники скребли тротуары от ноябрьской снегогрязи, у пекарен выстраивались первые очереди, мальчишка-газетчик тащил через площадь пачку утренних газет едва ли не больше себя самого. Никому из этих людей не было дела до сорока бюллетеней, и в их равнодушии крылось странное утешение. Что бы ни решили сегодня в зале за тяжёлыми дверями, хлеб в этом городе завтра всё равно испекут. День предстояло прожить одной. Она умела это с давних пор: выпрямить спину и ни от кого не ждать помощи.