Рядом с Великим князем это умение осталось без применения. Он ни разу не повёл себя с ней грубо, пользуясь своей новой властью над ней, и впервые голова Светланы была занята делом, а не страхом. После смерти Николая ей полагалось горевать, а она чувствовала себя выпущенной из подвала: свет режет глаза, ноги не держат, и, стыдно признаться, больше всего хочется назад, в темноту, где всё было понятно. Прохор за неё не решал, однако требовал от неё больше, чем она считала себя способной вынести, и всякий раз оказывался прав. К его правоте она привыкла быстрее, чем пристало гордой женщине. Коситься на пустое кресло было унизительно, но куда унизительнее оказалось другое: всего за две недели она приучилась к тому, что рядом кто-то есть. Сегодня предстояло узнать, чего она стоит без него.

Дашковы, к её удивлению, в Думе не показались вовсе. Вместо четы в углу весь день сидел их поверенный, сухой, как моль, человек с плоской папкой на коленях. Петра она тоже не увидела ни утром, ни к вечеру: Толмачёв прибыл со своими людьми, проголосовал, занял место на виду у всего зала, а воспитанника не привёз даже взглянуть на выборы, в которых тот значился кандидатом.

Это было странно и на правила любых выборов не похоже. Кандидату в день голосования положено сидеть в зале: торговать лицом, раскланиваться, показывать уверенность, которой нет. Именно этим занималась сейчас и она сама. Уклонились двое из четверых, словно обоим итог был известен заранее. Мысль вышла вздорной, и Светлана велела себе её выбросить из головы. Сделать это не получалось.

За окнами собрался было дождь, поглядел на Думу, ничего интересного не увидел и прекратился. Служители дважды меняли воду в графинах, а процесс всё не кончался. К вечеру у Светланы ныла спина, и скулы сводило от заученного спокойствия, которое она изображала на лице с девяти утра.

В восемь вечера последний выборщик сделал своё дело, и двери затворили. Урну подняли на стол, печать над прорезью сломали при свидетелях. Считали вслух: глава канцелярии разворачивал листок, второй оглашал имя, третий вёл счёт мелом на грифельной доске, и каждое имя звучало в такой тишине, что слышался шорох разворачиваемой бумаги.

Столбики на доске росли вразнобой. Пока считали первый десяток, в зале ещё шевелились и перешёптывались; дальше сидели не дыша. Светлана поймала себя на том, что считает вместе с каждым движениям грифеля, и бросить это занятие оказалось не проще, чем утренние взгляды на пустое кресло: мел стучал, и мысленный счёт продолжался сам, помимо её воли. Когда её столбик дополз до двадцати одного, где-то в задних рядах скрипнуло кресло, и звук этот прозвучал громче дневного дождя.