— Не тяготит новое положение, Игорь Павлович? — осторожно спросил Дулов, поведя взглядом по пустому столу.
— Тяготило прежнее, Вениамин Савельевич, — Трубецкой отхлебнул из чашки без всякой обиды.
И, помолчав, добавил без всякой просьбы в голосе:
— Спится, к слову, тоже лучше.
Обратно ехали в сумерках, и серый монолит под колёсами всё так же не отзывался ни единым толчком. Фары выхватывали ровный камень, и шофёр, забывшись, вёл быстрее обычного. Хорошая дорога развращала его вернее прибавки к жалованью: колдобина хоть изредка напоминала о смертности, а ровный камень внушал, что её отменили.
Увиденное Дулов перебирал неторопливо, будто образцы тканей на прилавке. Никого не ограбили. Один князь остался при деле, другой при деньгах, земля пополнилась дорогами и школами, и вся эта государственная махина работала буднично, без надрыва, словно стояла тут всегда. После завоеваний по подвалам партизаны точат ножи. Здесь за оружие не хватался никто, потому что это было не завоевание, а поглощение, после которого бунтовать уже нечем и незачем.
Князь ловил себя на том, что любуется устройством чужих земель, как доброй, ладно пригнанной к лошади сбруей. Ничего не пущено на самотёк. Ковров, что всегда показывал себя рачительным хозяином, правил и дальше; Трубецкой, кому власть всегда была обузой, от неё отступился и не обеднел ни на грош, сохранив доход и почёт. Платонов не ломал людей об колено. Он каждому находил его настоящее место.
Вёз он домой уточнённые расценки и одну запавшую в душу мысль. Сводилось всё к простому. Иваново-Вознесенску на этом складе уже присмотрели полку, чистую, сухую и по разумной цене. Оставалось решить, о чём торговаться за столом переговоров: о цене или только о сроке. С ответом Вениамин Савельевич не спешил. Из всех своих привычек эту он берёг особенно.
Глава 10
Московский борт довёз меня до Белгорода к вечеру, а на следующее утро зал Боярской думы было не узнать. Плотники за ночь подняли помост с четырьмя трибунами, вдоль стен встали треноги с артефактными камерами, трансляция шла разом в Пульс и канал Суворина, поскольку смерть Юсупова стала и последующая политическая гонка стали главным событием осени.
Я устроился среди публики, в третьем ряду, между старшиной купеческий гильдии и чьей-то тугоухой тётушкой-боярыней с костяным слуховым рожком. Гвардия, верная данному аристократам слову, осталась в ста шагах от Думы, и ближе я не подпустил бы её сам: обещание, произнесённое при свидетелях, исполняют буквально или не дают вовсе. Скамья подо мной оказалась слишком жёсткой, отполированной до гладкости десятилетиями терпеливых зрителей, и я поймал себя на мысли, что сидеть на ней в толпе зевак спокойнее, чем стоять на подиуме.